— Так ведь верно же говорю, — широко улыбнулся Фёдор Ларионович. — Вот как ты меня сейчас к стенке-то прижала, прямо как генеральша какая! — он рассмеялся.

— Дядюшка, что же вы меня в смущение вводите… — опустила глаза Агафья.

— Ну прости меня, дитя, прости, — Фёдор Ларионович взял Агафью за руку, мягко похлопал своей ладонью по руке племянницы. — Не смущайся, дитя моё, я же ведь только от заботы сердечной так испытываю тебя, я же не от злого какого раздражения сие делаю-то…

— Да, дядюшка, я это сердцем знаю точно… Это вы меня простите за глупую мою дерзость, но кому же мне говорить-то сие, ведь кроме вас у меня никакого заступника и попечителя и не имеется…

— Верно, это верно… — Фёдор Ларионович отпустил ладонь племянницы и опять откинулся на стуле. — Ну что ж… — он провёл ладонью себе по лбу. — Ну что ж… — повторил он задумчиво. — Пожалуй, что не стану я назначать полковника Петра Никифоровича Жаботинского за школой надзирать…

— Правда? — Агафья подняла радостные глаза.

— Агафьюшка, ну теперь ты уже меня обижаешь прямо… — Фёдор Ларионович с отеческим укором посмотрел на племянницу. — Теперь-то уже совершенно не имеется у тебя причины моим словам не верить…

— Ох, простите, дядюшка… — Агафья прижала ладони к груди. — Простите меня, ради бога, простите… Это же я ведь просто от переживания проговорила.

— Ну успокойся, дитя моё, для беспокойства у тебя причин совершенно не имеется…

— Благодарю вас, милый дядюшка, благодарю вас, дорогой мой дядюшка, — Агафья искренне говорила эти слова, так как поняла, что теперь дело решено и решено оно в её пользу.

Я шёл по заводской территории и вспоминал сегодняшний свой разговор с Агафьей Михайловной. Нет, думал я, она и правда молодец, надо же было так случиться, что Агафья Михайловна окажется таким важным человеком в нашем деле по устройству общественной школы!

Вот, сегодня даже, например, когда Акулина пришла и сказала, что Агафья Михайловна в горной аптеке ожидает, так я ж и подумал вначале, что вроде причины никакой не имеется, ну, разве что она передумала по школе помогать. А иначе зачем было мне так без предупреждения сообщать о приходе, ежели новости-то не срочные? Значит что-то срочное и такое срочное, что надобно меня от дел заводских приглашать. А какие срочные новости могут быть? Ну только ежели они из разряда неожиданных да неприятных. Об остальном ведь у нас уговор по всему уже состоялся и приходить так вот, за ради пустых разговоров разве надобно? Нет конечно! А это значит, что произошло что-то. А что могло произойти, ежели только не препятствия для работы?

Вот так я думал, а оказалось, что Агафья Михайловна и не имела просьбы меня приглашать, а всё Акулина по своему женскому разумению придумала. Агафья-то Михайловна вообще Модеста Петровича ожидала дабы порошков лекарственных для Перкеи Федотовны приобрести. Так ведь молодец она, ведь даже из сей оказии дело смогла извлечь. Вы, говорит, Иван Иванович, что же думаете про строительство школы общественной? Ведь ежели средства на богадельню мы собираем, так может и на здание для школы будем сбор вести? Вот о сем Агафья Михайловна сказала, а я и подумал, ведь верно же так можно сделать. Мне и ранее об этом мысли приходили, да всё как-то недосуг было о том порассуждать, ведь и машину паровую запустили, и цех новый достроили, а ещё и барак для мастеровых жилой начали. Дел-то невпроворот. Вот Агафья Михайловна словно мысли мои те, что набросками в голове были, вот она их словно и прочитала. Эх, таких бы как она специалистов побольше, мы бы здесь столько всего сделать смогли бы…

У нового жилого барака мужики городили какую-то сарайку.

— Эй, а вы чего это здесь наколотили? — я подошёл к ним и кивнул на сараюшку. — Это под какие нужды строение?

— Так это самое, Иван Иваныч… Это ж того… — замялись мужики.

— Ну? Что за городушки здесь мастерите?

— Так ведь неловко нам… ну того… — один из мастеровых показал за старый барак, — Ну ранее-то ведь мы туды ходили до ветру-то… А сейчас вот неловко нам…

— Неловко штаны что ли расстёгивать? — догадался я причину, по которой возводится нелепая конструкция.

— Ну так ведь теперь вроде как всё по-человечьи, вот мы и того… — мастеровой показал на сколоченные доски. — Как-то неловко вдруг стало посреди-то работы гадить-то…

— Так, — я понял суть проблемы. — Дело сделаем по-иному, — я показал на криво и наспех сколоченные доски. — Вот это всё разобрать немедля, а после выройте яму во-он там… — я кивнул на край заводской территории. — Яму делайте примерно такой вот размероности, — нарисовал на земле носком сапога квадрат полтора на полтора метра, — А вглубь чтобы в твой вот рост, — показал на одного из мужиков, кто был примерно метр восемьдесят ростом. — После над ямой уложите толстые доски и… — я посмотрел на мужиков и махнул рукой, — Короче говоря, как только яму отроете, сразу за мной пошлёте и я покажу, чего дальше делать, ясно?

— Так ясно, Иван Иваныч, а пока отроем что делать-то?

— А пока отроете, так за старый барак можете ходить как раньше.

— Так нету же его, снесли ведь…

— Так, а второй разве не старый тоже?

— Ааа, ясно…

Мужики отправились рыть яму под уличный туалет, а я понял, что надобно возвращаться в работу. Над планами о строительстве отдельного здания под общественную школу надобно вечером подумать и может даже чертёж небольшой набросать, чтобы и по размеру и по этажности прикинуть всё. Тем более, что когда мы с чертёжной делали план всего заводского посёлка, то я, заплатив за казённую бумагу из своих сбережений, попросил сделать мне копию. Теперь по этой копии плана можно вообще прикинуть дальнейшую застройку и где лучше в ней разместить здание богадельни и общественной школы. Да уж, побольше бы мне таких толковых специалистов как Агафья Михайловна, так мы бы здесь столько дел добрых бы успели только за этот год сделать…

Соборный протопоп Анемподист Антонович Заведенский готов был прыгать от радости, и только привычка к чинному и осторожному внешнему поведению останавливала его от таких легкомысленных телодвижений. В любом случае, Анемподист Антонович был очень и очень доволен собой, отчего даже не стал звонить в вызывной колокольчик и кричать в сторону двери, а встал из-за стола и пройдя по кабинету туда-сюда, выглянул в коридор.

В коридоре было тихо, но дьячок Никифор совершенно точно сидел в своём закутке за дверью маленького чуланчика, возможно даже и дремал.

Раньше Анемподист Антонович сразу же раздражился бы, но сейчас он только благодушно хмыкнул и прикрыл дверь своего кабинета изнутри.

Пройдясь ещё несколько раз туда-сюда, постояв у окна и немного справившись с чувствами, протопоп опять открыл дверь кабинета и громко позвал:

— Никифор!

Дверь чуланчика приоткрылась и из неё высунулась заспанная мордочка дьячка:

— Батюшка, благословите… чего изволите… — Никифор в недоумении смотрел на Анемподиста Антоновича, который впервые сам вышел в коридор, чтобы позвать своего прислужника.

— Поди-ка сюда, Никифор, да чайку мне с собой прихвати аглицкого… Я в кабинете ожидать буду… — Анемподист Антонович добродушно кивнул в сторону раскрытой двери кабинета и вернулся за свой письменный стол.

Дьячок Никифор совершенно растерялся от такого благодушия и поспешил исполнить всё в точности.

А в это время Анемподист Антонович Заведенский, протопоп и настоятель Петро-Павловской соборной церкви, благочинный церквей при Барнаульском заводском посёлке сидел за своим рабочим письменным столом и мысленно рассуждал: «Вот оно значится как благодатно сложилось-то, а я уж и надежды все растерял на сию почесть, ан нет ведь, сподобило всё же… Это ж теперь мне попробуй чего здесь возрази-то, а! Мне теперь здесь никакой другой протопоп не указ! Теперь оно вона как, от самого Святейшего Синода мне благословение-то пришло, о как! А что, ведь так и до ордена дело-то дойдёт…». Соборный протопоп прикрыл глаза и немного предался мечтаниям.