— Так о том их и забота, чтобы души спасение не упустить, или вы об этом не подумали?

— Отчего же, на мой взгляд, о добром расположении полезном для внутреннего состояния человека в первую голову надо помнить, — улыбнулся Иван Иванович. — Да вот если такое про огни преисподние придумывается на механическую машину, что руками человеческими собрана, да умом наблюдательным придумана, то это уже, по здравому рассуждению, не о добром расположении человека, а о затемнении ума речь-то должна идти.

— Ну, здесь надо понимать, что ум у обычной бабы сам по себе простой, потому что знаний о вашей машине в нём не имеется, а потому этот ум и опасливый, что на всякий случай, так сказать, для осторожности, — усмехнулся Бэр. — Да и если мужик с таким умом попадётся, так может его и для работ ваших не следует привлекать, чтобы какой оказии не получалось.

— Так в этом нет необходимости, ведь все работники у нас уже наученные опытом, страха не испытывают, и пока вроде оказий по этому поводу не происходило. А машина наша всё же паровая… — Ползунов вернулся к первому вопросу. — Машину мы испытали, на одну печь воздух направили. Поддув идёт в полной мере, как и рассчитывал я в проекте. Ещё две плавильни сейчас докладывают, и новый цех запустим в полную силу.

Бэр удовлетворённо кивнул, взял лист бумаги, лежавший перед ним на столе, пробежался глазами по строкам и придавил ладонью:

— Вот, — указал он взглядом на документ. — Почта сегодня с каретой пришла из Кабинета столичного…

Ползунов молча ждал.

— А в почте этой указ имеется, — повторил Бэр, снова глядя на бумагу. — Указ, Иван Иванович, вашего, так сказать, проекта касается…

— И что же этот указ… указывает? — невозмутимо спросил Ползунов.

— А указывает он следующее… — Бэр взял бумагу и начал читать: — Так… указ… казённым коштом построена… Ах да, вот здесь. «От высочайшего Ея Императорского Величества в Канцелярию Колывано-Воскресенского определено по раннему нашему указанию к выдаче механикусу Ивану Ивановичу Ползунову суммы в четыреста казённых рублей и посему…», — Он пожевал губами, поискал глазами в тексте и ткнул пальцем: — Вот! «За сим извещаем вас о требовании Кабинета Ея Императорского Величества по исполнению прожекта огнём действующей машины составить подробное донесение. И с сим донесением направить с отчётом в Петербургскую контору Кабинета сего исполнителя прожекта механикуса и начальника Барнаульского казённого горного завода Ивана Ивановича Ползунова, а сие к исполнению назначить на после празднования Святой Пасхи Христовой. И при себе иметь указанному Ползунову необходимые по прожекту чертёжные бумаги да отчёт о произведённой по прожекту огнём действующей машины выплавке руды медной, а ежели в том имеется опыт, так и серебряной и золотой выплавке также…»

Бэр положил документ на стол:

— Ну и далее там уже всяческое уточнение назначено, да определение к поездке вашей, Иван Иванович, кареты и груза с медной выплавкой. Поэтому сообщаю вам, что после Пасхи Святой надо в поездку обоз готовить, да с обозом этим вы езжайте. Медную выплавку передадите по отчётному документу в требуемые Кабинетом склады, а с чертёжными документами проекта будете на аудиенции у столичного управителя… Если такой указ назначен, то вы уж не мешкайте, дорогой Иван Иванович, дело своё не посрамите, ибо от него многое и на заводских производствах последовать может…

— Фёдор Ларионович, мне по этому вопросу никаких беспокойств испытывать не приходится, — уверенно ответил Ползунов. — Ведь машина паровая нами в срок необходимый составлена, и выплавку сделаем также необходимую.

— Что ж… Мне думалось ревизию по заводским выплавкам назначить, да видно надо повременить пока… Посему на вас полагаюсь сейчас крепко, да только не забывайте, Иван Иванович, что это моё расположение тоже имеет резоны… — Бэр выдвинул ящик стола и убрал в него указ о поездке Ползунова в столицу. — И кирпичи вот эти, шлачные которые, — кивнул он куда-то за спину. — Вы здесь дело не откладывайте, уж будьте любезны, ведь и его следует исполнять по нашему с вами договору, помните?

— Конечно, кирпичи готовятся, и на то у меня отдельные мастеровые установлены, — кивнул Ползунов.

— Что ж… ну вот и славно, вот и славно… Тогда ожидаю вашего доклада по новому цеху, — Бэр побарабанил пальцами по столу. — И не мешкайте, время-то до Пасхи Христовой пролетит сами не заметим.

— А у меня нет привычки мешкать, только и суеты я не терплю, всё делаем как следует, — спокойно сказал Ползунов и встал. — Если никаких вопросов ко мне больше не имеется, то…

— Да-да, идите, Иван Иванович, дел у вас, как я вижу, имеется достаточно, потому не смею препятствовать.

Ползунов кивнул и вышел из кабинета.

Агафья Михайловна шла по улице быстрым шагом. Она направлялась в горную аптеку в надежде увидеть Ивана Ивановича Ползунова. Даже если она его там не обнаружит, то думала, что пошлёт за ним Акулину Филимонову.

Вообще причиной своего похода в аптеку Агафья Михайловна имела недомогание Перкеи Федотовны, которая со вчерашнего вечера слегла с головной болью и отсутствием аппетита. Решили, что это лёгкая простуда и сейчас следовало получить у штабс-лекаря Рума необходимые лекарственные порошки.

Солнце припекало, и Агафья Михайловна слегка расстегнула воротник короткого пальто-редингтона и порадовалась, что на ноги надела невысокие лёгкие ботиночки с перламутровыми пуговицами-застёжками. Хотя идти в ботиночках по улицам посёлка Барнаульского завода было не так легко и периодически приходилось останавливаться, чтобы обнаружить более удобный проход по дороге засыпанной шлаковой выработкой из плавильных печей. Наконец она подошла к горной аптеке и поднялась по невысокому крыльцу, но в этот момент услышала:

— Агафья Михайловна, сударыня, прошу прощения, но совершенно не ожидал вас здесь встретить! — полковник Пётр Никифорович Жаботинский спешно подошёл к крыльцу горной аптеки.

— Пётр Никифорович?.. — немного смутилась такой неожиданной встречей Агафья Михайловна, но тоже сделала вид, что удивлена. — Что же вы не в Канцелярии нынче?

— Ну как же, вот прямо из неё и иду, да вас увидел и подумал, что совершенно неприлично с моей стороны будет не поздороваться, — приятно улыбнулся полковник. — Так что же вас привело в сие заведение? — он показал глазами на вывеску горной аптеки.

— Вы не находите, уважаемый Пётр Никифорович, что ваш вопрос уж больно неуместен? — с высоты крыльца Агафья Михайловна смотрела на Жаботинского с некоторым укором.

— Прошу меня извинить, уважаемая Агафья Михайловна, видно совсем в делах да заботах о нашем казённом производстве мне как-то одичать пришлось, прошу вашего прощения, — Пётр Никифорович наклонил голову в знак извинения. — Знаете ли, только намедни с рудника Змеевского прибыл… Вот, видно, заразительно оказалось с подлым сословием долго находиться да не иметь приличного общества для общения, так сказать, эстетического.

— Подлым сословием? — переспросила Агафья Михайловна. — А разве не сие сословие достаток составляет нынче? А уж на казённых-то производствах и подавно…

— Агафья Михайловна, сие услужение по закону жизненному определено и, как известно, на казённом предприятии оброчные отработки из устройства необходимого да по порядку заведённому происходят, — возразил Жаботинский. — Да и само невежественное состояние сего подлого сословия указывает на его место в сем жизненном процессе.

— Полагаю, что невежественное состояние и для других сословий наблюдается часто, особо от праздности пустой, не находите, уважаемый Пётр Никифорович, что сие рассуждение резонно?

— Прошу меня извинить, но совершенно не нахожу, ибо некоторым по рождению определена сия участь, а посему и нарушать естественного хода вещей не следует.

— Что ж… — Агафья Михайловна улыбнулась с некоторым снисхождением к словам Жаботинского. — Такие речи мне и в столичных бальных залах приходилось слышать, особенно горазды на это франты состоятельные, что на чинах всяческих находятся, да только не по уму своему и способностям, а исключительно из такого вот устройства их размышления и родственного прожектирования.