— А что завтра такое? — Акулина вытерла руки о фартук.

— Так завтра же мы лесопилку начнём на зиму закрывать. Ну… не закрывать пока, но готовить уже надо будет начинать. Да и у Иван Иваныча как я понял есть прожект новый, чтобы эту самую лесопилку как вот с печами-то цеховыми, на пару сделать. По мне, так потому он на завтра и думает дело начать, чтобы до зимы успеть. Тогда ведь и лесопилку перекрывать не понадобится.

Они вошли в дом, и Архип сел за стол. Акулина поставила перед ним большую чашку с горячим борщом:

— Ты поешь, Архипушка, поешь, — она села напротив и стала смотреть как Архип ужинает.

— А что же, еда-то ведь такая, будто и верно праздник какой, а? — отодвинув пустую тарелку проговорил Архип.

— Так оно может и праздник… — загадочно ответила Акулина и забрала тарелку. — Чаю вот сейчас тебе дам, душистого только заварила.

Архип отхлёбывал из большой деревянной кружки чай и внимательно смотрел на жену. Молчал. Думал о чём-то своём.

— Ты, Архипушка, может пораньше спать-то ляжешь нынче, всё ж завтра сам говоришь, что день трудный намечается? — Акулина села на скамью у входной двери, вздохнула и положила ладони себе на колени.

— Ты сразу говори уже, — негромко, но твёрдо произнёс Архип.

— Ты о чём это? — опять вздохнула Акулина и нарочито удивлённо посмотрела на мужа.

— Ну как же о чём, вижу ведь, что сказать чего-то хочешь, да всё момента удобного ищешь, — спокойно ответил он. — Так вот и говори уже, чего тянуть-то.

— Ох, всё-то ты такой наблюдательный, — Акулина провела ладонью по щеке. — Ой, что-то щёки-то прямо горят у меня, — она встала и подсела к Архипу.

— Ну? — немного смутившись пробормотал он.

— Так ведь нынче у нас такая богадельня, что и лекарские там такие хорошие дела всякие производятся, а ещё мне Модест Петрович сказал, что даже рожениц принимать будет и там же уход разный по этому делу-то…

— Так ты это что ли?..

— Ну так вот да… — Акулина закрыла лицо ладонями и смотрела на Архипа сквозь пальцы.

— Да ты ж моя хорошая!.. — он осторожно погладил её по плечу. — Да ты ж моя хорошая…

Конец сентября в Барнауле выдался на удивление мягким. Золотистые лучи позднего закатного солнца, пробиваясь сквозь высокие, чуть запылённые окна рабочего кабинета начальника Колывано-Воскресенских горных предприятий, рисовали на дубовом паркете причудливые узоры. В воздухе, напоённом ароматом воска и старой бумаги, медленно кружились пылинки — словно крошечные искры, подхваченные невидимым дыханием времени.

Иван Иванович Ползунов сидел за массивным письменным столом, на котором были разложены бумаги и чертёжные инструменты. Стол, унаследованный от прежнего начальника, хранил следы многих лет усердной работы: потёртости от локтей, едва заметные царапины от циркуля, пятна от чернил, словно молчаливые свидетели бессонных ночей. На его поверхности царил упорядоченный хаос: стопки бумаг, свитки чертежей, латунные инструменты, чернильница с засохшими разводами по краям, песочница для просушки чернил. В углу примостилась небольшая модель — пока ещё несовершенная, но уже угадывающая очертания будущего чуда инженерной мысли — первого в России парового двигателя для паровоза.

Ползунов, склонившись над листом бумаги, тщательно выводил линии будущего парового двигателя. Его пальцы, привыкшие к грубоватой работе с металлом, сейчас двигались с почти ювелирной точностью. Перо скрипело по бумаге, оставляя чёткие чёрные штрихи. Время от времени он останавливался, задумчиво потирал переносицу, сверялся с расчётами, записанными в толстом гроссбухе, и вновь погружался в работу.

Кабинет был обставлен со сдержанным удобством, подобающим должностному лицу, но в то же время из него исчезли чайный столик и два небольших кресла, когда-то стоявшие тут. У стены стоял высокий шкаф с книгами — труды по механике, горному делу, минералогии, переведённые с немецкого и французского. Над столом висела карта Алтайских рудников, испещрённая пометками и стрелками. В углу — новая чугунная печь, пока не разожжённая, но готовая в любой момент наполнить комнату теплом. На стене — сохранившийся от прежнего владельца портрет императрицы Екатерины II в золочёной раме, строгий взгляд которой словно наблюдал сейчас за трудами изобретателя. Иван Иванович решил не убирать этот портрет, так как он напоминал ему о том, в какой эпохе он живёт, и одновременно выглядел как необычный элемент интерьера.

Тишину нарушил лёгкий стук в дверь.

— Войдите, — не отрываясь от чертежа, произнёс Ползунов.

Дверь приоткрылась, и в кабинет шагнул штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Его сюртук был аккуратно выглажен, а в руках он держал папку с бумагами. В глазах читалась привычная для врача внимательность, а в уголках губ таилась едва уловимая улыбка.

— Иван Иванович, позвольте отнять у вас несколько минут, — произнёс он, прикрывая за собой дверь.

Ползунов поднял голову, на мгновение задержал взгляд на госте, затем отложил перо.

— Модест Петрович, рад видеть, — он посмотрел на стоящие на столе механические часы. — Что привело вас ко мне, ведь время-то уже совсем вечер?

Рум прошёл вглубь кабинета, остановился у стола, осторожно положил папку.

— Дело неотложное, Иван Иванович. Как вы знаете, наша общественная школа теперь работает в новом здании. В большом и удобном, за что вам огромное спасибо, — Рум наклонил голову в знак признательности к заслугам Ползунова. — Так же вы знаете, что мы обучаем мальчишек грамоте, арифметике, основам горного дела. Но… — он сделал паузу, подбирая слова, — нам отчаянно нужны преподаватели химии и черчения. Без этих дисциплин дальнейшее развитие невозможно.

Ползунов откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди.

— Понимаю. И что вы предлагаете нам делать? В наших краях учёных людей не так уж много.

— Вот и я о том же, — вздохнул Рум. — Я разговаривал с учителями, с выпускниками духовных семинарий. Но никто не владеет в должной мере ни химией, ни черчением. А без этих знаний наши ученики так и останутся на уровне простых мастеровых.

Ползунов задумчиво провёл рукой по бороздкам на столе.

— Вы правы, Модест Петрович. Без науки мы никуда. Без химии не понять свойств руды, без черчения не создать ни машины, ни механизма. Надо искать. Возможно, стоит обратиться в Томск или Иркутск? Или даже в Петербург — там наверняка найдутся люди, готовые поехать в Сибирь за достойным жалованьем.

— Я уже писал туда своему старому знакомому, — кивнул Рум. — Но ответа пока нет. А время идёт.

Ползунов поднялся, подошёл к окну. За стеклом медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в багряные тона.

— Знаете, Модест Петрович, давайте-ка я сам напишу в столицу, а заодно и поинтересуюсь у Фёдора Ларионовича Бэра о наличии толковых людей в Томске… А ведь знаете что ещё… — вдруг произнёс он. — Пока мы тут говорим о преподавателях, я работаю над кое-чем, что, возможно, изменит всё.

Он вернулся к столу, развернул один из свитков. На бумаге предстал чертёж — сложный, насыщенный деталями, с множеством обозначений и расчётов.

— Это… паровой двигатель, — пояснил Ползунов, проводя пальцем по линиям и указывая на центральное изображение. — Двигатель для первого в России паровоза. Хочу запустить его на Змеевском руднике. Там сейчас вагонетки тянут цепями, а на концах дороги — колёса на паровой тяге. А будет паровоз! Представьте, вагонетки, движущиеся без лошадей, без людской силы. Только пар, только механика. И для паровоза топлива нужно меньше!

Рум приблизился, вгляделся в чертёж. Его глаза загорелись интересом.

— Поразительно, Иван Иванович. Вы уверены, что это возможно?

— О! Ещё как возможно! Я в этом абсолютно уверен! — твёрдо ответил Ползунов и опять ткнул пальцем в центр чертежа. — Расчёты верны. Осталось доработать детали, изготовить прототип. Если всё получится, это станет прорывом.

— А как же топливо? — спросил Рум. — Уголь, дрова…