— Мы будем использовать местные ресурсы. Змеевский рудник всё же немного богат древесиной, да и уголь недалеко. Главное — запустить механизм, доказать, что он работает.

Рум задумчиво кивнул.

— Если у вас получится, это перевернёт всё. И горное дело, и транспорт, и, быть может, даже образование. Ведь наши ученики смогут изучать не только теорию, но и практику — работать с настоящей машиной.

— Именно так! — улыбнулся Ползунов. — Потому я и не могу остановиться на том, что у нас сейчас имеется. Паровые машины в плавильных цехах — это только как бы проба пера, но здесь, — он показал взглядом на чертежи, — каждая линия на этом чертеже — шаг к совершенно другому будущему. Это полное изменение всего цикла производства. В Европе до этого ещё даже не додумались, а вот мы здесь, в Сибири — сделаем.

Они замолчали, глядя на чертёж, словно пытаясь разглядеть в нём очертания грядущих перемен.

— Что ж, — наконец произнёс Рум, — если вы верите в успех, то и я верю. А насчёт преподавателей… если вы позволите, то я тоже продолжу поиски. Может, кто-то из молодых инженеров на уральских частных шахтах заинтересуется.

— Обязательно заинтересуется, — уверенно сказал Ползунов. — Не на Урале, так по моим письмам… Наука не терпит пустоты. Там, где есть идея, всегда появятся люди, готовые её воплотить.

За окном окончательно стемнело. В кабинете зажгли свечи — их мягкий свет озарил бумаги, инструменты, задумчивые лица двух людей, стоявших на пороге великих свершений.

— Ну, мне пора, — сказал Рум, забирая папку. — Не буду мешать вашему труду. Но знайте: я в вас верю.

— Спасибо, Модест Петрович, — кивнул Ползунов. — Идите с миром. А я ещё посижу. Есть пара расчётов, которые не дают мне покоя.

Когда дверь за лекарем закрылась, Ползунов снова склонился над чертежом. Перо заскользило по бумаге, вырисовывая новые детали. В его глазах горел огонь — огонь мечты, которая вот-вот должна была стать реальностью.

Ранним утром Барнаул окутала промозглая серость. Низкое свинцовое небо нависло над крышами, будто тяжёлая пелена, а редкий дождь, словно слёзы осени, стекал по стёклам окон каменного здания Канцелярии горного начальства при Барнаульском заводе. В кабинете, где царил полумрак, пробивавшийся сквозь плотные ставни, Иван Иванович Ползунов так и сидел за массивным столом, заваленным чертежами, отчётами и письмами.

В углу топилась чугунная печь, от которой исходило едва уловимое тепло, борющееся с осенней сыростью. На столе — медная чернильница с гусиным пером, стопка исписанных листов и лампа с тусклым пламенем, бросавшим дрожащие тени на лицо Ползунова.

В дверь постучали. Вошёл посыльный от Томского генерал-губернатора Фёдора Ларионовича Бэра и вручил запечатанный конверт с гербовой печатью.

Ползунов сломал сургуч, развернул бумагу и вчитался в строки, написанные чётким канцелярским почерком. Это была копия указа императрицы Екатерины II от начала октября 1765 года: отныне помещики могли ссылать крепостных крестьян на каторгу в Сибирь по своему усмотрению.

Ползунов откинулся в кресле, задумчиво провёл рукой по лбу. В глазах его мелькнула тревога. «Значит, закрепощение идёт дальше, — подумал он. — Фёдор Ларионович не напрасно прислал мне копию этого нового указа, ведь скоро сюда, на Барнаульский завод, потянутся обозы с несчастными, вырванными из родных деревень».

Он представил вереницы измученных людей, бредущих по грязным дорогам, их холодные взгляды, полные безысходности. Но как инженер и руководитель, он понимал: необходимо видеть перспективы и для людей, и для завода, ведь эти сосланные крестьяне станут рабочей силой, без которой завод не справится с растущими объёмами добычи руды и выплавки металлов.

«Надо готовиться», — решил он. Встал, подошёл к окну. За стеклом раскинулся заводской двор: деревянные бараки, кузницы, дымящиеся трубы плавильных печей. Они тонули в моросящей дождевой пелене. Осень вступила в свои права, и природа, казалось, скорбела вместе с ним.

Ползунов вызвал своего нового секретаря, молодого человека с проницательным взглядом и аккуратными бакенбардами. Он принципиально звал секретаря по имени-отчеству, чтобы с одной стороны сохранить уважение к человеку, с другой — избежать ненужного панибратства.

— Иван Андреевич, — обратился он к вошедшему. — Надо начать строительство ещё одного жилого барака. Скоро сюда прибудут ссыльные крестьяне. Места для них мало, а работы — много.

Секретарь кивнул, достал бумагу и перо, посмотрел вокруг, ища куда бы сесть для делания записей. Ползунов показал ему на стул перед своим рабочим столом и тот примостился на нём, разложив лист на краю стола и макнув перо в чернильницу.

— Сколько человек ожидать? — спросил он, записывая распоряжение.

— Не менее двух сотен в первую партию. Бараки должны быть готовы к зиме. Сырость и холод — плохие союзники для рабочих.

Секретарь записал, затем, помедлив, добавил:

— Иван Иванович, вы знаете, что это лишь начало. Помещики будут гнать сюда всех, кто им неугоден.

— Ничего, нам это только на руку. Сделайте необходимый указ и мне на подпись. Идите, работайте, — Ползунов отправил секретаря и тот поспешил исполнять указания начальника.

Иван Иванович вздохнул, вернулся к столу и взял отчёт о работе Змеевского рудника. Развернул листы, вчитался в цифры. Что-то не сходилось: объёмы добычи были ниже плановых, а расходы на содержание рабочих — подозрительно высоки.

— Что это? — пробормотал он, проводя пальцем по строкам. — Опять расхождения.

Он вызвал бухгалтера, но тот лишь развёл руками: «Всё по документам, Иван Иванович. Чиновники с рудника утверждают, что руды мало, а затраты велики».

Ползунов нахмурился.

— Приведите ко мне того, кто у нас есть из мастеровых со Змеевского рудника, — приказал он.

Через час в кабинет вошёл пожилой бригадир, раньше трудившийся на руднике. Его лицо было изборождено морщинами, а руки — в мозолях от тяжёлого труда.

— Говори, как есть, — потребовал Ползунов. — Почему добыча на руднике падает, а расходы на закупки продуктов для рабочих растут?

Рабочий опустил глаза, затем тихо произнёс:

Так известно же, Иван Иваныч, чиновники берут взятки от купцов. Да и часть выплавки от серебряной руды, что должна идти на завод, продают на сторону. А в отчётах пишут, что её мало. Ну и закупают-то ведь у купцов втридорога…

Ползунов сжал кулаки. Коррупция пронизывала все уровни управления, и даже самые честные попытки навести порядок разбивались о стену круговой поруки.

Когда мастеровой ушёл, Ползунов снова вызвал секретаря.

— Иван Андреевич, ты слышал? — спросил он с горечью. — Чиновники воруют, а мы платим за их жадность.

Секретарь осторожно сел напротив, сложил руки на коленях.

— Иван Иванович, так было всегда. Должности и чина ведь для того и добиваются, чтобы достаток свой иметь, кормиться чтобы от должности-то своей, а иначе зачем ещё на службу-то идти. Это обычная практика.

— Обычная? — Ползунов встал, подошёл к окну. — А как же честь, долг, служение Отечеству?

— Честь и долг — для таких, как вы, — тихо ответил секретарь. — Для них же служба — это добыча достатка. Так уж у нас испокон веков заведено…

Ползунов молча смотрел на хмурый пейзаж за окном. В душе его бушевала буря: с одной стороны — необходимость выполнять указы из столицы и обеспечивать работу завода, с другой — осознание, что эти указы лишь усиливают несправедливость, а коррупция будет пожирать ресурсы, которые могли бы пойти на развитие производства.

«Ну что ж, будем действовать другим путём… Свадьбу придётся пока отложить, я думаю, что Агафья Михайловна поймёт…» — хмуро подумал Ползунов и отпустил секретаря.

Дни шли за днями. Ползунов лично контролировал строительство нового барака. Рабочие рубили лес, месили глину для кирпичей, возводили стены. Он следил, чтобы в бараке были печи, нары и хоть какое-то подобие уюта — понимал, что ссыльные крестьяне будут прибывать в изнеможении, и их нужно будет ставить на ноги.