— Ну, здесь-то оно и ладно, здесь-то я с вами в полной солидарности пребываю, — успокоился Модест Петрович и открыв ящик положил в него альбом с гербарием. — А вы знаете, ведь вот эта ваша мысль про богадельню да снадобья лекарственные из здешних растений, это ведь и верно может полезным оказаться.

— Не может, дорогой Модест Петрович, не может, а станет, уж поверьте мне, что так и случится, — твёрдо сказал Ползунов.

Полковник Жаботинский поманил к себе пальцем того самого мужичка, что недавно выдернул из производственной территории завода:

— Поди-ка сюда.

Мужичишка осторожно приблизился:

— Слушаюсь, ваше благородье, чего изволите?

— Пойдём-ка со мной, пока никого здесь не видно, да тебя никто со мной не приметил, — Пётр Никифорович пошёл в сторону Канцелярии, а мужичишка, озираясь, посеменил за ним.

Приблизившись к зданию Канцелярии, Пётр Никифорович резко повернул и пошёл на задний двор. Там, с обратной стороны здания было две двери. Одна вела в комнаты прислуги, где проживал и канцелярский сторож, а вторая являлась чёрным ходом в саму Канцелярию. Именно в дверь чёрного хода и вошли оба — полковник Пётр Никифорович Жаботинский и безымянный мужичишка.

Внутри они прошли по короткому коридору и поднялись на три ступеньки к ещё одной двери, которую можно было и пройти мимо, так как она почти сливалась с кирпичной стеной.

Пётр Никифорович открыл дверь и вошёл, кивнув мужичку чтобы шёл следом.

Внутри было небольшое помещение с двумя стульями и столом.

— Садись, — кивнул Жаботинский на стул.

Мужичишка нерешительно присел на самый краешек стула и пугливо огляделся:

— Ваше благородье, так, а чего это?..

— Сейчас… — полковник подвинул второй стул к столу и сев на него выдвинул из стола ящик для бумаг. — Вот, садись напротив за стол, — приказал он мужичишке, положив перед ним листок бумаги и перо. — Сейчас вот и покажешь, как ты хочешь от наказания несправедливого своего избавление получить, — он достал чернильницу и поставил рядом с пером и бумагой.

— Так, а чего писать-то? — в полной растерянности от такого неожиданного развития событий пролепетал мужичишка.

— Пиши, что трудишься на заводе у начальника Ползунова, что завод, как ты недавно узнал, перешёл в казённое ведение, вот посему и решил письмо сие составить да жалобу свою изложить…

Мужичишка взял перо и пододвинул к себе листок. Он посмотрел на свои руки и в нерешительности поднял взгляд на Жаботинского:

— Замажу ведь, листок-то…

— Ничего, хотя… — Пётр Никифорович выдвинул другой ящик стола, но тот оказался пуст, тогда он достал из кармана широкий платок и бросил через стол мужичку, — На вот, руки оботри!

Мужичок посмотрел на платок, потом на Жаботинского, опять на платок.

— Бери-бери, — кивнул полковник. — После уже и писать начинай.

Нерешительно взяв платок мужичишка обтёр им руки и вновь в растерянности посмотрел на Жаботинского, а рука потянулась вернуть платок обратно.

— Ты чего мне его суёшь-то⁈ — брезгливо отмахнулся рукой Пётр Никифорович. — Вон, к стене брось пока.

Встав со стула и аккуратно положив грязный платок на пол у стены, мужичишка сел обратно и опять пододвинул к себе листок:

— Так, а начать-то с чего? — он вопросительно посмотрел на полковника.

— Начни с того, что я тебе сейчас сказал, что ты такой-то и трудишься… А тебя звать-то как кстати?

— Спиридоном меня зовут, Спиридон Агафонов сын…

— Вот, так и начни, мол, пишет смиренный раб Спиридон Агафонов сын, в услужении на Барнаульском заводе Её величества нынче, на казённом горном, при котором и посёлок имеется… Давай, начинай уже, а то хватятся тебя, да после уже и не открестишься…

Мужичишка начал писать, а полковник Жаботинский диктовал ему по ходу дела:

— Так, написал про посёлок?

— Ага…

— Так, далее пиши, что, мол, пребываешь здесь уже… Сколько ты здесь уже?

— Так это…

— Да впрочем не важно это, просто укажи, что при заводе пребываешь и на плавильном производстве тебя используют ежедневно как положено по твоему приговору…

— Ага, готово…

— Далее пиши, что навыки имеешь и обучен грамоте да счёту, рисованию и вообще художествам всевозможным, да ещё про пение своё добавь, мол, поёшь не абы как, а по нотным тетрадям…

— Ага, написал…

— Так, теперь указывай, что при всех твоих навыках, которые и начальнику Ползунову ведомы, служить тебя сей начальник посылает на работы строительные, а ты можешь пользу службой своей оказать и при чертёжной, и при прожектировании дел строительных, о чём ты начальнику Ползунову прошение устное излагал, да тот слушать не стал…

— Так ведь не излагал я ему ничего, ваше благо…

— Ты наказание своё снять желание имеешь?

— Это да, имею со всей своей надеждою! — воскликнул мужичишка.

— Вот и пиши тогда всё необходимое, ведь ежели так требуется, то уж верно я получше твоего знаю чего да как!

— Слушаюсь, ваше благородие, — мужичишка продолжил писать. — Ага, вот, готово…

— Так… теперь пиши далее, что при всём твоём усердии, сей начальник Ползунов твои навыки и не стал даже применять, а помимо сего, он же, упомянутый начальник Ползунов, имея чин механикуса, высказал, что ему лучше ведомо чего и как для казённого производства приказывать, а уж тем паче он лучше ведает чего следует делать, чем высокие господа из столицы. При сем, по его словам тебе стало ясно, что он и даже господ чинов из Кабинета Её Величества ни во что не ставит, а то и саму матушку-императрицу словом готов был худым помянуть… И после поставь день и год нынешние, да укажи имя твоё… Как тебя звать-то, забыл я, а?

— Так это, Спиридон я, сын Агафонов…

— Вот так и укажи в конце листа.

В просторном кабинете, где тяжёлые дубовые панели стен хранили вековую прохладу, а высокие окна в свинцовых переплётах едва пропускали полуденный свет, царила атмосфера степенного величия XVIII века. На столе из карельской берёзы, отполированном до зеркального блеска, лежали стопки бумаг, скреплённые сургучными печатями, и массивный чернильный прибор с серебряными деталями. В углу, словно немой свидетель прошедших десятилетий, возвышался резной шкаф с фолиантами в кожаных переплётах, а над ним — портрет государыни в золочёной раме, слегка потускневшей от времени.

Генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр восседал в кресле с высокой спинкой, обитом тёмно-зелёным бархатом. Его мундир, безупречно выглаженный, украшали орденские ленты и золотые пуговицы, а на пальцах, привыкших к твёрдой командирской руке, поблёскивали перстни с родовыми гербами. Взгляд его, ясный и проницательный, скользил по собеседнику с едва уловимой иронией, словно генерал-майор заранее знал все ходы в этой тонкой игре слов.

Перед ним, чуть склонив голову в почтительном поклоне, стоял соборный протопоп Анемподист Антонович. Его ряса из дорогого сукна, расшитая серебряной нитью, струилась мягкими складками, а на груди поблёскивал наперсный крест, усыпанный мелкими изумрудами. Лицо протопопа, с тонкими чертами и хитроватой улыбкой, казалось воплощением благочестивой мудрости, но в глазах, быстрых и цепких, то и дело вспыхивали искорки не то лукавства, не то расчёта.

— Анемподист Антонович, что же это вы так за богадельню-то переживаете? — голос Бэра, мягкий, но с отчётливой стальной ноткой, наполнил комнату. — Разве она уже строиться начала, или кто строить её запрещает? — генерал-майор добродушно усмехнулся, глядя на протопопа, словно на шкодливого ребёнка, застигнутого за шалостью.

— Дак разве надобно запрещать дело-то сие богоугодное? — с жаром воскликнул Анемподист, всплеснув руками. — Это же самое необходимое во всех смыслах начинание! Моя-то забота маленькая, лишь бы на сие богоугодное дело средства изыскались да препятствий не возникало. — Он сделал паузу, будто взвешивая каждое слово, и продолжил, понизив голос до проникновенного шёпота: — Ведь ежели не мы, то кто же о страждущих позаботится? Кто сиротам и убогим руку помощи протянет? А ведь и Господь глаголет: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут»…