Солнце медленно сдвигалось к закату, и длинные тени от мебели ложились на пол, образуя причудливые геометрические узоры. В открытое окно влетал лёгкий ветерок, принося с собой запах сосновой смолы и свежей травы. Где-то вдали, у заводских цехов, слышался мерный стук молотов — привычный ритм жизни Барнаула.

— Вы говорите с такой уверенностью, — задумчиво произнесла Агафья, — словно уже видите всё это наяву.

— Вижу, — просто ответил Ползунов, глядя ей в глаза. — И знаю: это возможно. Нужно лишь верить и работать.

Рум, наблюдавший за ними, едва заметно улыбнулся. Он понимал, что в этом кабинете сейчас решается не только судьба завода, но и судьбы людей. И, возможно, именно эта встреча — между Ползуновым и Агафьей Михайловной станет тем зерном, из которого вырастет новое время.

— Что ж, — сказал он, закрывая тетрадь. — Если вы так уверены в своём замысле, то всегда знаете, что я готов оказать любую помощь. Мои знания в области гигиены и безопасности труда могут пригодиться при организации новых цехов. Да и на шахте, я смею думать, требуется новая система работы, а значит и новая система жизни. Может и на Змеевском руднике лекарскую службу получится открыть…

— Благодарю, Модест Петрович, — искренне сказал Ползунов. — Ваше участие для меня бесценно.

Агафья встала, слегка поправив складки платья.

— Мне пора, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Перкея Федотовна ожидает меня к ужину. Итак, Иван Иванович, мои занятия значит тоже могут быть продолжены? — она вопросительно посмотрела на Ползунова, потом — на штабс-лекаря.

— Полагаю, что это будет возможно… — раздумчиво прокомментировал Рум.

— Что ж, значит ваши занятия могут быть продолжены, как и шли раньше, — Иван Иванович подошёл к Агафье Михайловне. — Без вашего участия было бы очень трудно представить хорошее будущее.

Агафья опустила глаза и улыбнулась:

— Спасибо… Вы мне сообщите, когда я смогу провести ближайшее занятие?

— Завтра, лучше ближе к утру, пока жары не будет большой.

— Благодарю, — Агафья Михайловна наклонила слегка голову, — Прощайте…

Ползунов проводил её взглядом.

Когда дверь за Агафьей закрылась, Рум подошёл к окну и посмотрел вслед удаляющейся фигуре в светлом платье.

— Она влюблена в вас, Иван Иванович, — не оборачиваясь, сказал он.

Ползунов вздохнул, опустившись в кресло:

— Знаю. И это… это осложняет дело…

— Любовь редко бывает простой, — усмехнулся Рум. — Но, быть может, именно она даст вам силы для свершений.

— Вы считаете, что я должен сделать Агафье Михайловне предложение?

— Да, именно так я и считаю. Более того, советую вам это как высокопрофессиональный лекарь…

За окном, на фоне закатного неба, вырисовывались силуэты заводских труб. Где-то там, в будущем, уже ждали своего часа паровые машины, новые цеха, новые люди. И, возможно, новая жизнь…

Середина лета. Барнаульский заводской посёлок, утопающий в знойном мареве, дышал тяжёлым запахом сосновой смолы и раскалённого железа. Над плотиной Барнаульского завода, где неустанно грохотали молоты и шипел пар, висел густой туман — смесь речной влаги и заводских испарений. В кабинете начальника Колывано-Воскресенских казённых горных заводов Ивана Ивановича Ползунова царила редкая для этого места тишина.

Комната была обставлена просто, но со вкусом, присущим человеку дела. Исчезли пышные портьеры и на их месте теперь висели плотные шторы с серебристым, шитым по краю, орнаментом в форме замысловато переплетённых линий. Массивный дубовый стол, покрытый зеленоватым сукном, хранил следы чернильных пятен и карандашных пометок. На стенах так и остались карты рудников, но к ним добавились чертежи машин, приколотые медными гвоздиками. В углу, на резной подставке, мерцал латунный астрономический инструмент, подарок от одного из петербургских академиков, который участвовал в комиссии Берг-коллегии по оценке проекта Ползунова. За окном, за ажурной решёткой, виднелись крыши заводских корпусов, а дальше, за рекой — бескрайняя сибирская даль, где синева тайги сливалась с белёсым небом.

Сам Иван Иванович Ползунов сидел за столом и изучал чертежи, делая поправки и постоянно сверяясь с таблицами.

В полдень, когда солнце стояло в зените, посыльный вручил Ползунову пакет с томской печатью. Распечатав его, Иван Иванович развернул лист гербовой бумаги, исписанный аккуратным почерком Томского генерал-губернатора Фёдора Ларионовича Бэра.

'Милостивый государь Иван Иванович!

Сообщаю Вам, что по Вашему ходатайству книги для школы при Барнаульском горном заводе собраны и ожидают отправки. Среди них — учебники по арифметике, геометрии, а также сочинения по естественной истории, кои, надеюсь, послужат просвещению юных умов.

До меня дошли известия о пожаре в Барнаульском посёлке. Прошу Вас уведомить, каковы последствия сего бедствия и не пострадала ли школа, для коей предназначаются книги.

С почтением, Томский генерал-губернатор Фёдор Ларионович Бэр'.

Ползунов отложил письмо, задумчиво провёл рукой по свободной от бумаг части столешницы. Пожар… Да, это было две недели назад. В ночь на 12 июля вспыхнула школа, и ветер, словно злой шутник, разнёс пламя по сухим бревенчатым избам. Сгорела и вся школа — скромное бревенчатое строение с узкими окнами, где он сам не раз бывал и где штабс-лекарь Рум проводил с учениками свой урок по арифметике, а после планировал проводить занятия и рассказывать о свойствах металлов и законах механики.

Но унывать было некогда. Уже на следующий день после пожара Ползунов распорядился начать строительство нового здания. Теперь на месте пепелища поднимались стены из красного кирпича — крепкие, основательные, способные пережить и пожар, и время.

И купцы, и простые жители, чьи дети успели поучиться в школе, да и другие жители прониклись речью Ползунова и теперь не за страх, а за совесть трудились на строительстве. Каждый вносил посильный вклад. Получилась по-настоящему народная стройка.

Взяв перо, Иван Иванович окунул его в чернильницу и начал писать ответ:

'Ваше превосходительство, Фёдор Ларионович!

Сердечно благодарю Вас за скорое исполнение просьбы о книгах. Сие деяние — великий вклад в просвещение сибирского края. Уверен, что юные умы, которым суждено трудиться на благо Отечества, обретут в этих сочинениях верные ориентиры.

Относительно пожара — увы, он не обошёл стороной нашу школу, а если быть совсем точным, то именно со школьного здания он и начался. Старое бревенчатое здание, к сожалению, уничтожено огнём. Однако уже ведётся строительство нового, из красного кирпича, по моему проекту. Оно будет просторнее и безопаснее: высокие окна для лучшего освещения, толстые стены, кои укроют от любой непогоды. Надеюсь, к зиме ученики смогут приступить к занятиям в новой школе. А пока Модест Петрович с Агафьей Михайловной проводят уроки в бывшей лазаретной.

Прилагаю смету и чертежи, дабы Вы могли удостовериться в разумности расходов, среди которых есть и выделенные от вашего указа средства от Томской губернии…'

Иван Иванович отложил перо и задумался. Он перечитал написанное, а после взял перо и продолжил:

'…Кроме этого, имеется необходимость мне с вами встретиться, так как требуется сообщить вам некоторые новости лично. На этой неделе я уезжаю на Змеевский рудник для организации работ по возведению новой дороги для доставки руды от шахт, после — возвращаюсь в Канцелярию и думаю поехать в Томск. От сего дня таким образом выезжаю к вам через две недели.

С глубочайшим уважением к вам, начальник Колывано-Воскресенских казённых горных предприятий Иван Иванович Ползунов'.

Закончив письмо, он перечитал его, удовлетворённо кивнул и посыпал лист песком, чтобы просохли чернила. Затем аккуратно сложил бумагу, запечатал сургучом и вызвал посыльного.

За окном солнце клонилось к закату, окрашивая возрастающие с каждым днём штабеля свежеобожжённого красного кирпича для новой школы в золотисто-алые тона. Где-то вдали, за ленточным сосновым бором, громыхнул первый вечерний гром — предвестник грозы, которая, возможно, смоет последние следы пожара и подарит земле долгожданную свежесть.