— Так я могу теперь считать, что получил от вас необходимый для нашего с Агафьей Михайловной брака положительный ответ?

Бэр подошёл к полкам, достал небольшую шкатулку. Открыл её, вынул миниатюрный портрет: юная женщина в светло-голубом платье, с улыбкой тихой и ясной, как утро.

— Возьмите. Это портрет матушки Агафьи Михайловны. Передайте его Агафье, когда будете рассказывать о нашем с вами разговоре… И… — он взглянул на Ползунова с непривычной теплотой. — Я не стану препятствовать. Но помните: её счастье — в ваших руках…

Ползунов принял портрет.

— Благодарю, Фёдор Ларионович…

— И ещё… — Бэр достал из шкатулки небольшой серебряный перстень с выгравированной на нём монограммой, в которой угадывалась заглавная буква «Ш». — он протянул перстень Ползунову: — Это вам…

— Мне?

— Да, это именно вам, — утвердительно кивнул Бэр. — Дело в том, что Агафья Михайловна является единственным ребёнком князя Михаила Шаховского, с которым мы состояли не только в родстве, но и в очень длительной дружбе. Батюшка Агафьи Михайловны был человеком довольно примечательным, интересовался науками, много путешествовал, завёл у себя в поместье хозяйство по какой-то новейшей методике… Мне кажется, что он одобрил бы выбор своей дочери… — Бэр закрыл шкатулку и поставил её обратно на полку.

— Спасибо, Фёдор Ларионович, — просто сказал Ползунов.

Солнце клонилось к закату, окрашивая кабинет в янтарные тона. За окном жизнь шла своим чередом. А здесь, в этой комнате, было решено сразу несколько судеб: и судьба Барнаула, и судьба Сибири, и судьба двух людей, чьи сердца теперь связывала не только работа, но и нечто большее… А о приданом Агафьи Михайловны Бэр так больше ничего и не сказал, но Ползунову всё же предстояло это узнать.

К концу августа уже были заложены фундаменты новой школы и здания общежития для учеников. Массивные гранитные блоки, доставленные с ближайших каменоломен, легли в основу будущих стен. Рабочие, под строгим надзором Ползунова, трудились от зари до зари, и постепенно на месте пепелища начали вырастать первые каменные контуры, а потом и кирпичные стены новых зданий.

Купцы, поначалу роптавшие, теперь с удивлением наблюдали, как их вложения превращаются в нечто монументальное. Камень, холодный и неподатливый на первый взгляд, под руками мастеров обретал форму, становясь символом устойчивости и надежды. Кирпичные стены поднимались всё выше, а в них уже проявлялись оконные и дверные проёмы.

Однажды, стоя на строительной площадке, купец Егоров тихо сказал Ползунову:

— Знаешь, Иван Иванович, а ведь ты был прав. Гляжу на эти стены и понимаю: они простоят века.

Ползунов искренне улыбнулся.

— Вот именно это я и хотел услышать…

К концу сентября школа и общежитие были готовы. Светлые каменные здания, увенчанные крышами из красной черепицы, сияли в лучах солнца. Окна, большие и чистые, отражали первые лучи утреннего солнца, а массивные двери из дуба обещали надёжность и тепло.

Ученики, переступая порог новой школы, смотрели на высокие потолки и широкие коридоры с благоговением. Они понимали: это не просто здание. Это — их будущее.

Иван Иванович Ползунов, наблюдая за тем, как дети расходятся по классам, знал: его упорство и воля не были напрасны. Камень, который он заставил купцов купить, кирпич и балки перекрытий, черепица крыш — это стало не просто стройматериалом, а основой для нового этапа в истории Колывано-Воскресенских заводов.

И когда прохладный, уже осенний, свежий и бодрый ветер, пронёсся над посёлком Барнаульского завода, он не нёс запаха гари. Он нёс запах новой жизни — жизни, которая начиналась с камня, но обещала стать чем-то гораздо большим.

Сентябрьское утро в Барнауле выдалось на редкость ясным. Золотистые лучи восходящего солнца скользили по новеньким, ещё не тронутым временем камням здания общественной школы при Барнаульском горном заводе. Школа, возведённая по личному указу Ползунова, стала настоящим чудом для здешнего края: не бревенчатая изба, как прежде, а солидное каменное строение с высокими окнами, пропускающими обильный свет.

У крыльца уже толпились мальчики от десяти до четырнадцати лет — сыновья мастеровых, приказчиков и горных офицеров. На них — однообразные тёмно-серые кафтаны с медными пуговицами, новые штаны и башмаки с пряжками — это Иван Иванович организовал покупку материала и пошив школьной формы из средств, которые выделили местные купцы и добавив к этому денег с дохода от продажи внедрённого Ползуновым нового средства гигиены — зубных щёток. Хотя школьная форма шилась по общему стандарту, но размеры постарались подобрать самые средние, чтобы в случае чего, можно было подвернуть рукава или штанины. Обувь закупили отдельно и потратили на неё больше денег, чем на весь материал и пошив остальной формы.

Ученики, не привыкшие к такой, как им казалось, праздничной одежде разглядывали друг друга с любопытством и даже опаской. Кто-то перешёптывался, кто-то разглядывал резные наличники нового школьного здания, а кто-то с благоговением касался прохладного камня стен, словно проверяя, не сон ли это.

В просторном классе с высокими потолками и широкими столами из сибирской сосны уже расставлял доски и раскладывал грифели штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Среднего роста, с аккуратно подстриженной бородой и проницательными карими глазами, во время преподавания в школе он носил чёрный сюртук и светлую сорочку с воротником-стойкой. В руках у него — толстая тетрадь с вычислениями и деревянный циркуль, привезённый ещё из Петербурга.

— Ну-с, господа, — произнёс он негромко, но так, что каждый услышал. — Сегодня мы продолжим осваивать искусство счёта. Напомню, что именно на этом уроке мы с вами завершили нашу прошлую встречу. Кто напомнит, как решается задача на пропорции?

Мальчики замерли. В этом классе сидели ребята, которые уже успели проучиться два месяца до того, как сгорела школьная изба. Некоторые ученики уже проявили невероятную сообразительность и сейчас Рум ожидал услышать положительный ответ именно от этих сообразительных школьников. Кто-то робко поднял руку, кто-то шёпотом подсказывал соседу. Модест Петрович кивнул самому смелому — Ивану, сыну плавильного мастера:

— Говори, Иван. Не бойся.

— Если пять пудов руды дают три фунта меди, то сколько меди дадут двадцать пудов? — проговорил мальчик, сжимая в руках грифель.

— Верно. А как вычислим?

— Надо двадцать разделить на пять, получится четыре. Потом три фунта умножить на четыре — будет двенадцать фунтов!

Модест Петрович улыбнулся:

— Отлично! Вижу, вы усвоили наши прошлые уроки на пропорции. А теперь запишем подобное упражнение, но более сложное по вычислению. Итак, если сорок пудов руды дают двадцать четыре фунта меди, то сколько фунтов меди даёт один пуд руды? Кто может решить у доски?

— Так здесь поровну не поделить…

— Точно, здесь только раздробить если… Да и то не получится до конца-то…

— Верно, здесь надо именно раздробить, а дробить до одного числа после целого. Так кто готов решить это упражнение у доски?

Несколько рук взметнулись вверх. Модест Петрович выбрал Петра, мальчика с живым взглядом и вечно испачканными мелом пальцами. Тот уверенно вышел, взял губку и начал выводить цифры, время от времени оглядываясь на одобрительный кивок Модеста Петровича.

В соседнем классе царила иная атмосфера. Здесь Агафья Михайловна, в скромном сером платье с кружевным воротничком, вела урок истории и географии. На стене позади неё висела большая карта Сибири, выполненная тушью и акварелью, с отметками рудников, рек и городов.

— Дети, — начала она мягким, но твёрдым голосом, — сегодня мы поговорим о великих открытиях, которые изменили наш край. Кто знает, когда был основан Барнаульский горный завод?

Руки поднялись не так дружно, как у Модеста Петровича. Наконец, робко ответила Маша (её допустили к занятиям по особой просьбе отца-инженера):