— Верно говоришь, — кивнул Ползунов. — Я сам эти чертежи выверял до последней линии. Машина должна не просто работать — она должна работать так, чтобы завод наш вперёд шагнул на многие годы. Чтоб не хуже заграничных образцов, а лучше!

— Так и будет, — уверенно произнёс Архип. — Мы с ребятами уж прикидывали, как механизмы собирать поживее. Кое-что и сами уже придумываем, чтоб сподручнее было.

— Вот за это я вас и ценю, мастеровых, — улыбнулся Ползунов. — За смекалку да за руки золотые. Ты, Архип, передай всем: кто идеи толковые предложит — тому особое поощрение будет. Завод наш — он как живой организм. Каждый винтик важен, каждая мысль на счету.

Архип кивнул, мысленно уже прикидывая, какие усовершенствования можно предложить.

— Сделаем, Иван Иванович. Уж мы постараемся.

За окном совсем стемнело, и в кабинете зажгли свечи. Их мягкий свет озарил лица собеседников, придавая разговору особую доверительность.

— А дом твой, — вдруг вспомнил Ползунов. — Где ставить будешь?

— На окраине, у берёзовой рощи, — ответил Архип. — Место тихое, светлое. Акулина уж присмотрела. Говорит, там птицы поют с утра до вечера, а воздух чистый, да и никакого урону для посёлка не составит. Нам же тоже учитывать надо, чтобы ни с кем после спорить не пришлось.

— Это верно, да и место хорошее, — одобрил Иван Иванович. — Пусть будет вам счастье в новом доме. И помни: если помощь понадобится — обращайся без стеснения, но помни, что на тебя и другие смотрят, потому делай всё по совести и без урона делам заводским.

— Благодарствую, Иван Иванович, — ещё раз поклонился Архип. — Вы человек слова, это все знают, а мне всегда ваши советы в первую голову важные… Вам бы тоже жениться-то надо, Иван Иванович, — неожиданно сказал Архип и в его глазах была такая забота, что Ползунов рассмеялся.

— Ну уж ты за меня-то не решай, а то так и пожените меня без моего участия, — ещё больше рассмеялся Иван Иванович.

— Так я же… — Архип немного смутился, но твёрдо продолжил: — Мы же о вас заботиться должны, а иначе ведь как… Вот и Акулина моя говорит, что у Ивана Ивановича невеста имеется, прямо загляденье, а всё никак не дождётся мужа-то своего…

— Так прямо и говорит? — со смехом спросил Ползунов.

— Точно, так прямо и говорит… Да вы же и сам знаете как Агафья Михайловна на вас смотрит, да и вы на неё… — совсем осмелел Архип.

— Ты, Архип, иди уже по своим делам, а то больно советов мне сегодня много надавал, боюсь до конца жизни придётся мне их исполнять, — с улыбкой, но строго остановил Архипа Ползунов.

— Так я же… Вы меня, дурака, простите, Иван Иванович, я ж только от заботы это… — смутился Архип.

— Да я понимаю, понимаю, — успокоил его Ползунов. — Но ты иди, мне и правда работать надо.

Когда Архип вышел, Ползунов ещё долго сидел за столом, глядя на мерцающий огонёк свечи. В голове его роились мысли о заводе, о новых машинах, о людях, которые делали всё это возможным. Он знал: именно такие, как Архип — трудолюбивые, решительные, преданные своему делу — они и есть опора завода, его живая сила. А ещё он думал о том, что надо объясниться с Агафьей Михайловной, ведь вообще-то Архип прав…

А за окном, в ночной тишине, как будто бы уже звенели первые молотки — Архип начал воплощать свою мечту о доме, где скоро зазвучит детский смех, а в окнах будет гореть тёплый свет семейного очага. И где бы ни был Ползунов в тот момент, когда придёт время крестить ребёнка, он обязательно будет там — потому что слово своё он держал всегда. Раз уж для Архипа так важно совершить этот древний обряд, так пусть так оно и будет.

Лето набирало обороты и становилось всё более знойным и сухим. Травы выгорели до соломенной желтизны, а в воздухе висел терпкий запах нагретого солнцем лиственничного леска, что прорастал небольшими полосками вдоль речного обрыва. Над Барнаульским посёлком, раскинувшимся у горного завода, плыли ленивые дымки из труб — день за днём мастера выплавляли медь и серебро, наполняя округу ритмичным стуком молотов и шипением раскалённого металла.

На окраине, у берёзовой рощи, стояла деревянная изба общественной школы — бывший склад товаров купца Пуртова. Срубленная из толстых сосновых брёвен, она казалась частью самого леса: мох пророс между венцами, а на крыше, прикрытой дранкой, золотились пучки дикой травы. Внутри пахло воском, чернилами и старыми книгами, привезёнными некоторыми канцеляристами в Барнаульский посёлок ещё при основании завода. В классах, освещённых узкими окнами, мальчишки в холщовых рубахах выводили буквы на бережно подготовленных под черновики кусочках бересты, а учитель, штабс-лекарь Модест Петрович Рум, настойчиво объяснял ученикам правила арифметики.

Это Ползунов предложил использовать в качестве черновиков кусочки вымоченной, обработанной и выдержанной под прессом бересты, сославшись на опыт из древней истории, когда на кусочках бересты писались все текущие торговые заметки и ученические черновики.

Когда купец Прокофий Ильич Пуртов узнал об этом, то очень заинтересовался, пробормотав в бороду: «А дело-то ведь вполне себе грамотное…».

Сегодня занятия шли короткие из-за большой жары. Тем не менее, Модест Петрович Рум объяснял урок основательно и требовал от учеников сосредоточенности. Ученики — дети от десяти до 13 лет, слушали внимательно, морщили лбы, но под конец занятия уже начали толкать соседей пятками и тыкать в бок пальцами, похихикивать. Рум оторвался от просмотра учительской книги и строго посмотрел на нарушителей порядка:

— Вы что же, решили, что я здесь для красоты сижу, а⁈

Мальчишки привычно притихли, они знали, что с Модестом Петровичем лучше не спорить, ведь он обязательно сделает у себя запись, а потом придётся повторять урок заново.

Хотя, если уж быть откровенным, то в некоторых случаях эти заново проведённые занятия приносили большую пользу. Но сегодня Рум понимал ёрзанье учеников, так как будучи лекарем знал о том, что при такой жаре лучше занятия сократить. Он уже так делал, потому сегодня тоже планировал сократить время урока, а пока твёрдо следовал запланированному занятию.

В общем, день начался как обычно. К полудню жара стала невыносимой — даже птицы притихли в кронах. Модест Петрович, как и планировал, отпустил учеников пораньше, и изба опустела. На прохладной сейчас кладке печи лежали стопки книг, а в углу, у стопки сухих веников, тлел забытый огарок восковой свечи, которую зажигал кто-то из мальчишек, показывая другим как вышибаются искры из куска кремния.

Модест Петрович внимательно посмотрел на струйку дыма, встал и подошёл к печи. Он внимательно посмотрел на стопку веников, лежащую рядом свечку с обгорелым фитильком и взял свечку в руку. Прошёл к учительскому столу и положил огарок в выдвижной ящик, осмотрелся и вышел из класса.

Вначале в опустевшем классе повисла тяжёлая жаркая полуденная тишина, но за стопкой сухих веников лежала вторая свечка и её фитиль неожиданно затлел от маленького, оставшегося внутри фитилька, уголька. Вначале поднялась тонка струйка дыма, а потом фитилёк свечи вспыхнул радостным, ожившим язычком пламени. Никто не заметил, как пламя перекинулось на плетёную корзину с сухими вениками, затем на бревенчатую стену. Сначала дым просачивался тонкой струйкой, но уже через четверть часа огонь вырвался наружу, пожирая сухую древесину с треском, похожим на дробь барабанного боя.

Первый, кто увидел беду, был кузнец Игнат — он шёл с завода, неся на плече тяжёлый молот. Заметив багровое зарево над школой, он бросил инструмент и закричал:

— Пожар! Горим!

Его голос разорвал полуденную тишину. Из домов выбегали женщины с кринками, дети прятались за заборами, а мужики, ещё в прокопчённых фартуках, хватали вёдра и топоры.

Ветер, поднявшийся словно по злой воле, гнал пламя к соседним избам. Искры сыпались на соломенные крыши, и вот уже второй дом, стоявший в пяти метрах, вспыхнул, как свечка. Огонь лизал ставни, проникал в сени, и из окон повалил густой чёрный дым.