Первые дни Ползунов обедал редко. Он иногда перекусывал на ходу, запивая сухарь водой из Обского источника. Но потом Агафья Михайловна стала приходить на завод с корзинкой, в которой лежали пироги с рыбой или грибами и бережно закутанный в платок глиняный горшочек с горячим борщом

— Опять не ешьте, — вздыхала она, глядя, как он торопливо глотает кусок. — Иван Иванович, вы так себя загубите. Я настаиваю, хотя бы ради вашего замысла, ешьте плотно.

— Иногда увлекаюсь и забываю, — отвечал он, но всегда с приятным чувством ел принесённый Агафьей Михайловной обед. — Время уходит. Если не сейчас, то когда?

Агафья Михайловна молча оставляла ему корзину, где был ещё один пирог и уходила, оставляя его наедине с чертежами и машинами.

Вечером, когда солнце клонилось к закату, завод затихал. Рабочие расходились по домам, а Ползунов оставался. Он сидел у костра, разложенного неподалёку от стройки, и в свете пламени ещё раз проверял расчёты.

— Вода… — шептал он, глядя на отблески огня в воде. — Она должна работать.

Потом он вспоминал про оставленную Агафьей Михайловной корзинку и доставал из неё пирог, наливал себе из греющегося на костре котелка чаю и с удовольствием ужинал.

Через две недели водяное колесо и все необходимые механизмы были готовы.

Колесо возвышалось над рекой, словно исполинский веер, собранный из толстых дубовых плах. Его спицы, выкрашенные в чёрный цвет, казались рёбрами гигантского зверя.

— Поднимаем! — скомандовал Ползунов.

Десятки рук взялись за канаты. Колесо медленно оторвалось от земли, повисло в воздухе, а затем опустилось на оси, закреплённые в каменных опорах.

— Теперь — вода.

Рабочие открыли шлюзы. Поток хлынул в жёлоб, ударил в лопасти колеса. Оно вздрогнуло, медленно повернулось… и вдруг, с глухим стуком, начало вращаться.

— Работает! — закричал Василий, прыгая от радости.

Ползунов стоял, скрестив руки на груди, и молча наблюдал. Его глаза блестели — не от радости, а от напряжения. Он ждал, когда колесо наберёт обороты, когда шестерни начнут передавать движение на валы.

И вот — первый скрип пильных рам. Дерево поддалось, из-под пил посыпалась свежая стружка. Доски, ровные и гладкие, одна за другой соскальзывали на приёмный лоток.

— Получилось, — прошептал он…

Но радость была недолгой.

На следующий день колесо заклинило. Вода, несущая песок и мелкие камни, забила жёлоб. Пильные рамы остановились.

— Надо чистить, — сказал один из мастеров. — И ещё — поставить решётку, чтобы мусор не попадал. Вы же, Иван Иваныч, говорили, что скорее всего надо будет решётку ставить.

Ползунов кивнул. Он уже думал об этом, но надеялся, что обойдётся. Теперь же пришлось вносить изменения.

— Делайте решётку из железных прутьев, — распорядился он. — И проверьте все шестерни. Если где-то трение, то подправьте.

Работа возобновилась. Ползунов лично следил за каждым этапом: проверял, как укрепляют решётку, как смазывают оси, как выравнивают пильные рамы.

— Это не просто колесо, — говорил он мастерам. — Это сердце завода. Если оно остановится, всё остановится и придётся работать по-старому. А нам по-старому не надо.

Через день лесопилка заработала в полную силу.

Доски, ровные, как зеркало, складывались в штабеля. Рабочие, ещё недавно сомневавшиеся, теперь с гордостью смотрели на плоды своего труда.

— Вот это дело! — восклицал бородатый плотник. — Раньше за день десять досок напилим, а теперь и всю сотню запросто можно!

Ползунов улыбался. Он знал: это только начало. Лесопилка не просто ускорит производство — она изменит сам уклад заводской жизни. Больше досок — больше построек, больше товаров, больше возможностей.

— Теперь надо подумать о второй раме, — сказал он Василию. — И ещё будем думать о том, как приспособить воду для других нужд.

Юноша кивнул, уже представляя новые чертежи.

Когда солнце опустилось к горизонту, Ползунов отошёл от стройки. Он спустился к берегу, сел на камень и долго смотрел на воду. Обь текла спокойно, неся свои воды мимо завода, мимо леса, мимо далёких невидимых отсюда деревень. Она была вечна, как сама природа. А он, человек, пытался взять её силу и направить в нужное русло.

— Ты даёшь нам жизнь, — прошептал он, обращаясь к реке. — А мы даём тебе форму.

За его спиной слышался стук молотов, скрип колёс, голоса рабочих. Завод жил, и лесопилка стала его новым сердцем.

Он поднялся, отряхнул кафтан и направился обратно. Впереди ждали новые чертежи, новые расчёты, новые идеи.

Потому что для Ивана Ивановича Ползунова работа никогда не кончалась. Она всегда только начиналась.

В просторном кабинете начальника Барнаульского горного завода и всего Колывано-Воскресенского горного производства, где тяжёлые дубовые балки потолка словно подпирали само небо, а сквозь высокие окна лился янтарный свет предзакатного солнца, Иван Иванович Ползунов сидел за массивным столом, заваленным чертежами и отчётами. Воздух был пропитан запахом свечного воска, пергамента и едва уловимым металлическим духом, который неизменно сопровождал заводские дела.

Дверь тихо отворилась, и на пороге появился Архип — мастеровой с крепким телосложением и взглядом, в котором читалась твёрдая решимость. Он слегка поклонился, придерживая в руках войлочную шапку.

— Иван Иванович, дозвольте? — произнёс он негромко, но твёрдо.

Ползунов поднял глаза от бумаг, слегка прищурился, узнавая собеседника, и жестом пригласил войти.

— Говори, Архип, только давай по делу. Что-то на стройке случилось?

Архип переступил с ноги на ногу, собрался с духом и выпалил:

— Венчался я, Иван Иванович. С Акулиной Филимоновой-то ведь я венчался, пока вы в столице-то были.

На лице Ползунова промелькнула улыбка.

— Вот это новость! Поздравляю, сердечное поздравляю. Акулина — женщина статная, работящая. Хорошее дело сделал. А на стройке, значит, всё в порядке?

— Благодарствую, — кивнул Архип, и в его глазах мелькнула тёплая искра. — Да, на стройке всё идёт как надо, барак жилой закончили, теперь вот с Фёдором, как вы и приказали, цеха по одному каждый взяли себе и тоже на днях будет готово… Да не только за тем пришёл. Решил я дом себе ставить. Отдельный. Чтобы семья была, хозяйство своё.

— Дело разумное, — одобрил Ползунов, откинувшись на спинку кресла. — Семья — она опору требует. А ты человек основательный, тебе по силам такое затеять.

— Так и я о том же, — оживился Архип. — Только помнится мне, Иван Иванович, слово вы давали: коли у нас с Акулиной дитё появится, то быть вам крёстным отцом.

Ползунов на мгновение замер, потом громко рассмеялся, хлопнув ладонью по столу.

— Точно, было дело, было! Слово своё держу, Архип. Коли будет дитя у тебя, так и стану крёстным. Да ты не опасайся, помощь в строительстве дома тоже окажу, но только чтобы не в убыток делу заводскому, сам понимаешь, что могу тебя только на один день дополнительно отпускать, иначе кто же мне вот так хорошо по заводской стройке управляться будет. Знаю, что мастеровой ты отменный, да одному-то тяжко будет дом-то строить. Потому с Василием переговори, который по лесопилке у меня в помощниках, пусть тебе немного поспособствует. Только немного, без ущерба для дела! — твёрдо уточнил Ползунов.

— Благодарствую, Иван Иванович! — Архип низко поклонился. — Вы человек честный, слово ваше — кремень.

Они помолчали, каждый погрузившись в свои мысли. За окном уже сгущались сумерки, и первые звёзды проступили на тёмно-синем небе.

— А теперь расскажи мне подробнее, как на заводе дела, — сменил тему Ползунов, вновь беря в руки перо. — Что в новых цехах, когда паровые машины к запуску будут готовы? Что думаешь, справятся мастеровые, если мы ещё один новый цех затеем?

Архип оживился, глаза его загорелись.

— Справятся, Иван Иванович! Уж мы-то теперь совсем основательно знаем, как с железом да механизмами управляться. Паровая машина — она, конечно, штука хитрозакрученная, да ведь и мы не лыком шиты. Главное — чертежи толковые да материалы добротные. А мы уж поднатужимся, не подведём.