Внутри церкви пахло воском, ладаном и свежим деревом. Иконостас, золочёный и величественный, мерцал в свете десятка свечей. У аналоя стоял молодой иерей в светло-зелёной ризе, расшитой серебряными нитями, рядом — монах Пимен в чёрной рясе и клобуке.

Когда Ползунов и Агафья Михайловна вошли под своды храма, иерей начал чин венчания. Его голос, чистый и спокойный, разливался по церкви:

— Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем…

Ползунов несколько непривычно держал в руках венчальную свечу, пламя которой дрожало в холодном воздухе. Он взглянул на Агафью Михайловну — её глаза светились тихим счастьем, а пальцы слегка дрожали, сжимая кружевной платок.

Иерей возложил венцы. Монах Пимен, держа в руках Евангелие, читал молитвы. Генерал-губернатор Бэр и его супруга стояли чуть поодаль, молча наблюдая за таинством.

Наконец прозвучали заключительные слова:

— Господи Боже наш, славою и честию венчай их!

Иерей благословил новобрачных, и в тот же миг солнце, пробившись сквозь высокое окно, озарило их золотым светом.

После завершения обряда все вышли во двор церкви. Снег хрустел под сапогами, воздух был пронизан морозной свежестью. Новобрачные стояли под аркой из еловых ветвей, украшенной лентами.

Генерал-губернатор подошёл к Ползунову:

— Иван Иванович, Агафья Михайловна, от имени Его Императорского Величества поздравляю вас с благословенным союзом. Пусть Господь хранит ваш дом и ваши труды, — он вручил Ползунову небольшой ларец с серебряной печатью, — Это вам подарок от администрации горного ведомства, — обычно строгое, сейчас лицо Фёдора Ларионовича Бэра светилось добротой.

— Благодарю, — Ползунов принял ларец.

— Иван Иванович, — сказал Бэр. — Отныне вы не только муж моей племянницы, но и наследник её достояния. По завещанию отца Агафьи Михайловны вам передаётся управление её имуществом: земли в Астраханском крае, вполне солидное финансовое состояние и некоторые ценные бумаги.

Ползунов на мгновение замер, затем кивнул:

— Благодарю вас, Фёдор Ларионович, но для меня всё же важнее не наследство, а то, что Агафья Михайловна теперь мой близкий человек. Я буду беречь её и служить нашему общему делу.

Перкея Федотовна, улыбнувшись, поцеловала новобрачную в лоб:

— Пусть ваш союз будет крепким, как сибирские морозы, и светлым, как это январское солнце.

Новобрачные, окружённые немногими, но дорогими людьми, направились к дому, где был накрыт праздничный стол. Из труб приходских построек поднимался дым, а над церковным двором, словно благословение, висел чистый, звонкий звон колоколов Знаменской церкви.

Для Ползунова этот день стал не только началом семейной жизни, но и новой главой в судьбе. Наследство, о котором упомянул Бэр, открывало возможности для дальнейших опытов с паровым двигателем. Но главное — рядом была Агафья Михайловна, чья тихая поддержка значила для него больше любых богатств. А за окном, в морозной ясности опускавшегося зимнего вечера, Сибирь продолжала жить своей величавой жизнью — и в этой жизни теперь было место не только труду и испытаниям, но и любви, и надежде.

Прошёл месяц. Январь сменился февралём, и хотя морозы не отступали, в душе у Ползунова царило тепло. Он и Агафья жили в небольшом доме неподалёку от завода — тихом, уютном, с резными наличниками и широкими окнами, за которыми по вечерам горел тёплый свет.

В один из вечеров, когда Ползунов вернулся с завода, уставший, но довольный завершёнными расчётами, Агафья встретила его в гостиной. Она была в простом платье из голубого кашемира, с накинутой на плечи шерстяной шалью.

— Иван, — сказала она, и в голосе её звучала непривычная торжественность. — У меня есть новость.

Он снял кафтан, повесил его на резную вешалку, подошёл ближе.

— Что случилось, Агафья? Ты как-то взволнована.

Она улыбнулась, взяла его руки в свои и просто сказала:

— У нас будет ребёнок.

На мгновение в комнате повисла тишина. Затем лицо Ползунова озарилось такой яркой радостью, что Агафья невольно рассмеялась.

— Ты… ты серьёзно? — прошептал он, не веря своим ушам.

— Серьёзнее некуда, — ответила она, прижимая его ладони к своей груди.

Ползунов обнял её, крепко, бережно, словно боялся сломать это хрупкое счастье. Он поцеловал её волосы и прошептал:

— Агафья, родная моя… Это же чудо! Теперь у нас будет семья, настоящая семья. Я смогу сохранить и приумножить всё, что у нас есть. Я сделаю так, чтобы ты и наш ребёнок ни в чём не нуждались.

Она прижалась к нему, чувствуя, как в груди разливается тепло.

— Главное для меня, чтобы ты был рядом, — сказала она тихо. — Остальное — дело времени.

Позже, когда Агафья ушла готовиться ко сну, Ползунов остался в кабинете. На столе лежали чертежи парового двигателя, рядом — записная книжка, циркуль, линейка, угольник. Он подошёл к окну, глядя на заснеженный двор, на огни соседних домов, на звёздное небо.

«Ребёнок… — думал он. — Значит, всё не зря. Все бессонные ночи, все испытания, все трудности — всё это было ради того, чтобы сейчас, в этот миг, я мог сказать: я счастлив».

Он вернулся к столу, взял перо, начал писать:

«28 февраля 1766 года. Сегодня моя жизнь обрела новый смысл. Агафья ждёт ребёнка. Это не просто продолжение рода — это продолжение дела, которое я начал. Теперь я знаю: всё, что я делаю, имеет значение. Я построю машины, которые изменят весь мир. Я сохраню и приумножу то, что нам досталось. И я буду любить их — жену и ребёнка — так, как только может любить человек, нашедший своё счастье».

За окном падал снег, тихо, бесшумно, как благословение. А внутри дома, в тепле и свете, рождалась новая история.