Купцы продолжали колебаться. Для них это было не просто вложение средств — это был риск. Каменные здания требовали не только денег, но и времени, а время в их деле тоже считалось деньгами.

— А вдруг опять пожар? — спросил кто-то из задних рядов. — Камень, конечно, не горит, но ведь и он может пострадать от огня. Крыши-то из дерева всё равно…

Ползунов усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

— От огня пострадает всё, но камень выстоит, то есть, если понадобится, то это даст нам время спасти людей, спасти книги, спасти инструменты. А дерево… Дерево сгорает мгновенно. Вы сами видели. Да и не в этом ведь дело… Разве я непонятно вам сказал, что посёлок необходимо отстраивать в каменные здания, это необходимо для развития всего нашего горного региона. И школу строить надо всем вместе.

Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры легла на лица купцов, словно подчёркивая весомость его слов:

— Я не говорю вам делать это из милости. Я говорю вам делать это ради дела. Ради того, чтобы наши дети не повторяли ошибок прошлого. Школа и общежитие — это не просто стены. Это — кузница кадров для наших заводов. Без неё мы останемся без мастеров. А без мастеров — без производства. Сейчас от вас зависят поставки продуктов и разных хозяйственных материалов, но если мы не придём к согласию, то мне понадобится разговаривать со старостами из деревень. Уж поверьте, старосты сразу поймут свой интерес и поставщиками для горных производств Алтая станут они. Ну? Какой ваш ответ?

Купцы молчали, угрюмо размышляя над словами Ползунова. Молчание затянулось. Ветер, наконец, нарушил неподвижность воздуха, шелестя листвой берёз и поднимая лёгкие клубы пепла с пожарища. Где-то вдали прокричала кедровка, и этот резкий звук будто разорвал напряжённую тишину.

— Хорошо, — наконец произнёс Пуртов, поднимая глаза на Ползунова. — Мы согласны. Но нужна чёткая смета. И сроки.

— Смета будет, — кивнул Иван Иванович. — Я сам прослежу за каждым рублём. А сроки… Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

— Ты за всех-то зачем ответ даёшь… — недовольно пробормотал старший из братьев-купцов Кузнецовых.

— Так вроде понятно, что дело надо решать для нашего же общего блага, — посмотрел на него Пуртов. — Или я может чего не так понял, — он оглядел остальных купцов.

Другие купцы, видя, что Ползунов уже принял решение и от него не отступится, начали неохотно соглашаться. Кто-то всё ещё ворчал, но возражать уже не решался. Братья-купцы Кузнецовы согласились самыми последними, причём первым кивнул младший.

— И ещё, — добавил Ползунов, когда первые кивки согласия стали появляться среди купцов. — Я хочу, чтобы эти здания стали образцом. Пусть школа будет светлой, с большими окнами, чтобы дети могли учиться при дневном свете. А общежитие — тёплым и просторным, чтобы ученики чувствовали себя как дома. Это не прихоть. Это необходимость.

В новом лекарском кабинете, который расположился при открытой в мае богадельне Барнаульского заводского посёлка, сидели трое — сам хозяин кабинета горнозаводской штабс-лекарь Модест Петрович Рум, начальник Колывано-Воскресенских горных производств Иван Иванович Ползунов и племянница генерал-майора Бэра Агафья Михайловна Шаховская.

— А знаете, Модест Петрович, мне вот этот ваш кабинет кажется как-то более удобным для работы, — Иван Иванович провёл ладонью по крышке добротного лекарского стола и сел в кресло, что стояло ближе к окну.

— Пожалуй что так… возможно так и есть, — пожал плечами Рум.

— Уверен, что именно так и есть… — весело, но твёрдо сказал Ползунов

Агафья Михайловна всё это время сидела в плетёном креслице и рассматривала новый гербарий, который составил штабс-лекарь.

Послеобеденное солнце заливало янтарным светом рабочий кабинет лекаря через раскрытые шторы, и Модест Петрович задёрнул затеняющую свет занавеску. Потом отдёрнул и высунувшись из рамы прикрыл дубовые ставни. Теперь тяжёлые дубовые ставни были приоткрыты лишь на ладонь — чтобы не впускать раскалённый воздух, но и не оставлять помещение в полумраке. В углу тихо тикали напольные часы с латунным маятником, отсчитывая секунды размеренно и важно, словно подчёркивая значимость происходящего разговора.

Кабинет Рума являл собой причудливое смешение врачебного кабинета и лаборатории учёного. Вдоль стен тянулись массивные шкафы из тёмного дерева с резными филёнками, где за стеклянными дверцами поблёскивали реторты, колбы и банки с сушёными травами. На столе, покрытом зелёным сукном, лежали раскрытые фолианты в кожаных переплётах, рядом — аккуратно разложенные инструменты: ланцеты в серебряном футляре, весы для точного взвешивания порошков, лупа в бронзовой оправе. В воздухе витал терпкий аромат камфары, ладана и сушёного зверобоя, перемешанный с запахом свечного воска.

У окна, в глубоком кресле с высокой спинкой и резными львиными лапами, Иван Иванович Ползунов задумчиво рассматривал висящую на стене карту с расположением Колывано-Воскресенских горных предприятий. Его камзол из тёмно-зелёного сукна был слегка расстёгнут.

Напротив него, в кресле с обивкой из выцветшего голубого штофа, расположилась Агафья Михайловна. Её платье из лёгкого муслина с вышивкой по лифу было скромным, но изысканным: тонкие складки ткани подчёркивали стройность фигуры, а кружевные манжеты скрывали слегка дрожащие пальцы. Она старалась держать спину прямо, но время от времени взгляд её невольно скользил по чертам Ползунова — по чёткой линии скул, по тёмным бровям, по рукам с длинными, умелыми пальцами, привыкшими не только к перу, но и к инструментам.

Модест Петрович Рум отрастил себе острую бородку и смотрел теперь внимательными глазами через стёкла круглых очков. Он расхаживал по кабинету, время от времени останавливаясь у шкафа, чтобы достать какой-нибудь фолиант или склянку с настойкой. Его белый халат из тонкого полотна был аккуратно подпоясан, а на груди висел медный секундомер на цепочке.

— Итак, Иван Иванович, — произнёс Рум, останавливаясь у стола и складывая руки на груди. — Поведайте же, чем увенчалась ваша поездка в Санкт-Петербург? Я верно понял, что вам удалось склонить графа Орлова к нашему делу?

Ползунов слегка улыбнулся, провёл рукой по волосам, зачёсанным назад и перехваченным на затылке чёрной лентой.

— Удалось, Модест Петрович. Более чем. Граф Григорий Орлов, выслушав мои чертежи и расчёты, не только одобрил идею полной перестройки Барнаульского горного завода, но и пообещал выделить из казны сумму, достаточную для закупки всех необходимых материалов и найма мастеров. Более того, на нашей второй встрече присутствовали офицеры из морского ведомства…

Агафья Михайловна про себя вздрогнула, услышав о присутствии офицеров этого ведомства и внимательно посмотрела на Ползунова:

— Морского ведомства? — уточнила она.

— Совершенно верно, именно так, — подтвердил Иван Иванович.

— Так ведь супруг сестры моей, которой мы отправляли на патентирование бумаги, он ведь как раз в Морском ведомстве служит, в чине высоком капитана первого ранга! — воскликнула Агафья Михайловна.

— Совершенно верно, Агафья Михайловна, это очень нам поспособствовало. Хотя были и… — Иван Иванович подумал и продолжил: — В общем, были и довольно необычные моменты в моей поездке…

— Что вы хотите этим сказать? — Рум тоже сел в кресло.

— Расскажите, Иван Иванович, что это за необычные моменты? — Агафья Михайловна села прямо, приготовившись слушать.

— Да дело в общем в том, что на первых комиссиях, где присутствовали чиновники от Канцелярии, там словно уже заранее не желали мои проекты одобрить. После на выходе из здания Канцелярии мне встретились из столичного купеческого сословия два представителя. Будто поджидали уже меня. Подошли, поздоровались и попросили уделить им внимание, вроде как разговор ко мне имеется.

— И что же? — немного тревожно спросила Агафья Михайловна.

— Оказалось, что у них есть чертежи моей паровой машины, копии, конечно, но есть. Только они никак не смогли в этих чертежах разобраться и решили, что лучше со мной напрямую переговорить и сказать про свой интерес к этой машине. Когда я посмотрел эти чертежи, то очень, очень сильно удивился.