Ползунов кивает. В его глазах не гордость, а сосредоточенность. Он знает, что впереди трудный путь.

— Что ещё я должен учесть? — спрашивает он Бэра.

— Во-первых, не спешите. Берг-коллегия любит обстоятельность. Во-вторых, найдите союзников. Есть люди, понимающие ценность сибирских начинаний. В-третьих… — Бэр делает паузу. — Не позволяйте никому умалять значение вашего труда. Вы не проситель, а представитель края, который кормит империю.

— Благодарю за помощь, ваше превосходительство, — Ползунов внимательно смотрит на висящую на стене карту Российской империи. — Думаю, что нам будет тяжело, но в конце концов всё получится.

— И ещё одно, — Генерал-майор снимает с полки небольшой ларец, протягивает его Ползунову. — Это образцы нашего серебра и меди. Пусть увидят, что мы добываем не просто металл, а будущее России.

— Благодарю, — Ползунов принимает ларец, потом неожиданно говорит: — Кстати, Фёдор Ларионович, на днях открытие новой богадельни, ваше присутствие станет важной частью этого события.

— Конечно, я непременно буду и… буду даже со своей семьёй, ведь так открытие станет очень символичным событием.

Покидая Канцелярию, Ползунов останавливается у крыльца. Ветер с гор холодит лицо, но в груди горит огонь. Он смотрит на огни Барнаульского заводского посёлка, на дымящие трубы завода, и в его голове уже складываются речи для столичных чиновников, аргументы, которые должны убедить их в необходимости перемен.

«Сибирь — не окраина, — думает он. — Это сердце империи. И я докажу это».

За его спиной, в своём кабинете, генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр ещё долго сидит у окна, глядя на угасающий закат. Он знает, что Ползунов — человек, способный изменить ход истории. Осталось лишь дать ему шанс. Через неделю Иван Иванович Ползунов отправится в далёкий путь — в столицу, где ему предстоит отстаивать свои идеи перед сановниками и министрами. Впереди — испытания, споры, возможно, интриги. Но он едет не за славой. Он едет за будущим, в котором Барнаул станет не просто посёлком у завода, а центром просвещения и промышленного могущества.

А пока — огни города мерцают в вечерней тьме, словно звёзды, указывающие путь. Путь, который начинается здесь, в Сибири, и ведёт к горизонтам, где мечты становятся реальностью.

Начало мая 1765-го выдалось в Барнаульском казённом горнозаводском посёлке на удивление мягким. Солнце, ещё не набравшее летнего пыла, щедро разливало по улицам золотистый свет, будто благословляло грядущее событие. В этот день предстояло торжественное открытие богадельни — дома призрения для немощных, увечных и одиноких стариков, больных из крестьянского сословия, возведённого на пожертвования местного купечества.

Богадельня расположилась на возвышенности, в восточной части посёлка, где ветер, спускаясь с алтайских предгорий, очищал воздух от заводского дыма. Двухэтажное строение из тёмно-красного кирпича смотрелось строго и основательно. Его лаконичный фасад украшали лишь белые наличники да карниз с несложным геометрическим орнаментом. Десять высоких окон по главному фасаду пропускали достаточно света, а их переплёты, выкрашенные в небесно-голубой, придавали зданию почти домашнее тепло.

Крыша, покрытая новой дранкой, блестела под солнечными лучами. Над центральным входом, обрамлённым массивными сосновыми досками, висел медный крест, отполированный до зеркального блеска. По бокам от двери стояли две резные скамьи из сибирской лиственницы — для тех, кто желал передохнуть или подождать посетителей.

Во дворе, огороженном невысоким штакетником, уже пробивалась первая трава. Здесь предусмотрели всё необходимое: небольшой огород для лекарственных трав, колодец с чистой водой и сарай для дров. У задней стены притулился курятник — яйца и курятина должны были разнообразить скудный рацион призреваемых.

К девяти утра у богадельни собралось едва ли не всё население посёлка. Купцы в парчовых кафтанах, заводские мастера в суконных армяках, мещанки в цветастых сарафанах — все пришли разделить радость этого дня. Воздух наполнялся гулом голосов, перезвоном колокольчиков и ароматом свежеиспечённого хлеба, который торговки раскладывали на скатертях прямо у забора.

У входа уже стояли почётные гости: начальник Колывано-Воскресенских казённых горных предприятий генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр, будущий городской купеческий голова Прокофий Ильич Пуртов и настоятель Петро-Павловской соборной церкви протопоп Анемподист Заведенский. Их фигуры в парадных одеяниях выделялись среди толпы: Бэр — в мундире с серебряными пуговицами, Пуртов — в кафтане малинового бархата, протоиерей Анемподист — в золотистой ризе, расшитой виноградными лозами.

Но конечно же, главным участником события был он — начальник Барнаульского горного завода, механикус Иван Иванович Ползунов. Все почётные гости смотрели на Ползунова с уважением и понимали, что данное торжество происходит только благодаря его настойчивости и решимости изменить к лучшему жизнь жителей Барнаульского посёлка и прилегающих к нему деревень. Иван Иванович стоял немного сбоку от группы почётных гостей, но все ждали, когда он даст команду к началу открытия. На Ползунове был форменный тёмно-синий мундир горного чина с серебристыми пуговицами, на которых чётко виднелись изображения имперского двуглавого орла. Он впервые надел этот парадный мундир и чувствовал в нём себя немного неуютно, но всё же понимал, что так необходимо для дела, а потому стоял спокойно и сосредоточенно глядел на свежеотстроенное здание богадельни.

Ползунов повернулся к почётным гостям и увидел рядом с Бэром Агафью Михайловну. Он непроизвольно залюбовался: Агафья такая юная, но уже отмеченная той особой внутренней силой, что выдаёт человека не по годам мудрого. Её светлое платье из тонкого полотна оттеняло смуглую кожу, а в волосах, убранных в простую, но изящную причёску, поблескивала нитка мелкого жемчуга — единственное украшение, достойное её скромного благородства.

Приближалось торжественное открытие, и Агафья Михайловна вышла немного вперёд. В её взгляде не было ни высокомерия знатной особы, ни суетной гордости — лишь спокойная уверенность в верности происходящего. Но было в её взгляде и тёплое сочувствие к тем, для кого предназначалась эта обитель милосердия.

Иван Иванович почувствовал, как в его груди всколыхнулось волнение, и чтобы это волнение не стало помехой для дела, он решил начать открытие богадельни прямо сейчас, не откладывая:

— Сегодня мы открываем не просто стены и крыши, — его голос, негромкий, но отчётливо слышный, заставил толпу притихнуть. — Мы открываем место, где всем нуждающимся впервые за всю историю этого края будет оказываться помощь в болезни и в немощи. Здесь найдут приют те, кому судьба уготовила тяжкие испытания: старики, лишившиеся крова, сироты, больные. И пусть это место станет для них островком тепла и заботы. — Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся. — Каждый из нас может оказаться в нужде. Каждый может нуждаться в помощи. И потому долг наш — не проходить мимо чужой беды. Пусть эта богадельня будет напоминанием: милосердие — не роскошь, а необходимость. Необходимость для души, для совести, для всего нашего общества.

Слова его, простые и искренние, находили отклик в сердцах. Кто-то из женщин украдкой вытирал глаза, кто-то кивал, словно подтверждая про себя каждую фразу. А в глазах Ползунова светилось то редкое сочетание мудрости и понимания, которое превращает простое дело в подвиг.

После этого короткую речь сказал Фёдор Ларионович Бэр, а ровно в десять ударил колокол Петро-Павловского собора, и толпа затихла.

Отец Анемподист, взобравшись на импровизированный помост из двух телег, развернул свиток с благословением архиепископа Тобольского. Его басовитый голос разносился над площадью:

«Благословляется дом сей во имя Отца и Сына и Святого Духа. Да будет он пристанищем для страждущих, опорой для немощных и источником милосердия в сем краю…»