— Верно, — кивнула Агафья. — Но только оттого, что обстоятельство сие как-то вот именно сейчас сложилось и боюсь, что откладывать по нему моего к вам вопрошания невозможно, — Агафья скромно опустила глаза и ждала что скажет дядюшка.

— Агафьюшка, милое дитя, ты же знаешь, что моё о тебе расположение и забота происходит из самого глубокого сердечного чувства, а к тому же, батюшке твоему мне разве не следует отдавать уважение и тем самым заботиться о тебе как отец родной? — Фёдор Ларионович посмотрел на Агафью потеплевшим отеческим взглядом. — Посему можешь своё беспокойство изложить без всякого смущения.

— Дядюшка, милый, мне ваша забота ведь и правда как отеческое попечение, — Агафья сделала жест рукой, словно думает прижать ладонь к сердцу да только от скромности не решается сие делать дабы не показаться нарочитой.

Фёдор Ларионович умилился такой чистой и непосредственной скромности племянницы и совсем потеплел взглядом:

— Ну так и что же за забота у тебя на сердце?

— Можно я вам из самого начала произнесу о заботе, а то иначе даже и неясно может показаться?

— Хорошо, я тебя слушаю.

— Вот помните, как вы мне сами благословение дали на занятия в общественной школе, дабы просвещением я могла себе доброе имя укреплять и к вашему имени дабы добрая репутация укрепилась через сие, помните про ваше благословение?

— Отчего же мне не помнить, конечно, помню. Дело сие мне видится вполне благочестивым и достойным, а тем более, что и в столице благородные девицы сими делами в христианском милосердном попечении укрепляются.

— Да-да, верно, так оно всё и есть ведь, именно так! — с чувством произнесла Агафья.

— Так и что же тогда у тебя беспокойство вызвало? Ежели кто тебя обидеть надумал… — Фёдор Ларионович посуровел взглядом.

— Нет-нет, что вы, никто обидеть меня не помышлял, да только вот ещё одно мне хотелось вам вспомнить… — она мгновение помолчала и продолжила: — Мы же ведь с вами и о моей… — она помолчала ещё мгновение, подбирая необходимые слова. — … о моей жизни дальнейшей тоже ведь с вами беседу не так давно… также ведь с вами беседу составляли, помните?

— О чём ты говоришь? Что-то я в недоумевании по сему твоему рассуждению…

— Так про то, как супруга мне вы испрашивали… Да вот того же… того же Петра Никифоровича мы с вами поминали по сему нашему рассуждению, помните?

— А-а, вот оно что! — заулыбался Фёдор Ларионович. — Так ты значит надумала об этом, изменила своё суждение о Петре Никифоровиче? А что! Он полковник, человек высокого…

— Нет-нет, в том-то, милый дядюшка, всё моё беспокойство и состоит… — быстро и негромко проговорила Агафья.

— Агафьюшка, я совершенно не понимаю твоего беспокойства, что же за дело-то такое тогда⁈ — с недоумением воскликнул Фёдор Ларионович.

— А вот посему мне и подумалось, что и надобно нынче с вами сие дело-то и рассудить, — тихо, но твёрдо сказала Агафья. — Ибо встретился мне нынче Пётр Никифорович. Вот, когда я в горную нашу аптеку ходила за порошками лечебными для Перкеи Федотовны, вот тогда и встретился.

— И что же?

— Пообещайте, дорогой дядюшка, что сие только мы с вами знать будем, ибо мне право совсем не хочется, чтобы на приличного человека какое неверное подозрение легло, пообещайте, — она молитвенно сложила перед своей грудью ладони и смотрела на дядюшку, ожидая ответа.

Фёдор Ларионович несколько смутился от такой просьбы, но немного подумав кивнул:

— Хорошо…

— Скажите, дядюшка, что вы обещаете! — настойчиво повторила Агафья свою просьбу.

— Агафьюшка, дитя моё, ты меня право пугаешь… — совсем пришёл в недоумение Фёдор Ларионович. — Хорошо, обещаю тебе, что твоё пожелание исполню, — сказал он и добавил: — Хотя даже и не знаю, о чём ты рассказать хочешь, посему надобно тебе сие заметить, что ежели твои слова окажутся невозможны к исполнению, то мы это сразу здесь и разрешим.

— Нет-нет, слова мои никакого урона чести чьей-то не наносят, а касаются только беспокойства сердца женского… Просто такое беспокойство моё происходит из подозрения, что Пётр Никифорович питает надежды ко мне, вот посему хочу попросить вас об одном…

— Ты меня совсем запутала, — развёл в недоумении руками Фёдор Ларионович. — За полковника Жаботинского выходить замуж ты категорически отказалась и доныне решения своего не изменила, верно?

— Так и есть…

— А сегодня встретив его по пути в горную аптеку решила, что Пётр Никифорович к тебе какие-то надежды испытывает, так?

— Именно так…

— Так, а что же от меня-то в сем деле требуешь? Разве я властен Петру Никифоровичу запретить надежды питать, да и то лишь те, которые тебе, как ты сказала сейчас, сердцем женским почудились. Что же ты от меня-то хочешь, радость моя Агафьюшка?

— Хочу, чтобы вы ни в коем случае не назначили Петра Никифоровича надзирать за школой общественной! — чётко проговорила Агафья.

— О как… — от неожиданности Фёдор Ларионович даже растерялся. — То есть, ты требуешь от меня государственное дело производить из одних только женских рассуждений, верно я тебя сейчас уяснил?

— Нет, не из этого, — спокойно и твёрдо возразила Агафья. — Рассуждение здесь совсем иного рода, а именно, что о чести офицерской оно и имеется. Сами посудите, ежели я не ошиблась и назначите вы Петра Никифоровича за школой общественной надзирать, где мне придётся отчёты ему давать да под властью его находиться, так какое же тогда искушение произойти у него может? Здесь и думать далеко нет нужды, и без того ясно, что даже ежели и не было мыслей соблазнительных у Жаботинского, так они и сами естественным образом произойдут. Вот и посудите, дядюшка, есть ли резоны меня в такое смущение приводить да полковника Жаботинского назначать на положение, где ему один соблазн. И при том, что вам, милый дядюшка, я от чистого сердца сейчас, да и в прошлый раз всё изложила. Ладно, что мне претерпевать придётся, это может и не станет заметно, а вам какой урон для чести станет происходить? Скажут ведь да и разнесут сразу, что племянница начальника генерал-майора в подчинении не у дядюшки своего, а у постороннего человека находится. Разговоры знаете какие пойти могут, — Агафья покачала головой. — Уж простите мою дерзость, но сие происходит только из заботы о деле благочестия… — она замолчала.

— Так… — Фёдор Ларионович хлопнул ладонью по столу. — А ежели мне поступить намного прямее, просто запретить тебе в сей школе учительствованием заниматься, что же тогда? Может это и есть избежание всех забот да беспокойства твоего успокоение?

— Нет, так поступить будет совершенно неприлично, — невозмутимо ответила Агафья.

— И в чём же здесь неприличие обнаруживается? — удивился такой настойчивости племянницы Фёдор Ларионович.

— А в том, что в первую голову выйдет так, что вы мне дали благословение, а здесь вдруг взяли и своё же благословение отняли. Как же мне после сего будет с доверием к благословению дядюшки родного, который мне вместо отца попечитель и заступник, относиться? А во второй черед, так и дело по просвещению есть вполне благочестивое, а значит, что и здесь у меня возможность отнимается проявить по примеру самой матушки-императрицы заботу о просвещении. Да и для предприятия ведь урон тоже усмотреть можно. Ведь ежели грамоте обучать детишек-то здешних, так тогда и на заводских работах да строительстве посёлка заводского можно на здешних полагаться станет. А иначе же вы сами говорили, что простых мастеровых для кладки кирпичных сводов из Кузнецка выписывать вам приходится. Так неужто не вернее просто решить дело, вот вы же сами, дядюшка, сейчас о том и сказали, что надобно выбирать проще и точнее решение, так ведь?

— Эх, Агафьюшка, вот ты мужа-то своего извести сможешь, — с гордостью и довольным выражением лица проговорил Фёдор Ларионович. — Ты такая у меня рассудительная, что теперь и я думаю, что уж больно хороша наша Агафьюшка для полковника, ей не менее генерала супруг требуется!

— Дядюшка, ну что вы такое говорите… — сделала смущённое лицо Агафья.