Воздух, напоённый ароматами пробудившейся травы и едва распустившихся берёзовых почек, был прозрачен и свеж. По склонам сопок, ещё хранящим в глубоких затенённых ложбинах затвердевшие клочья почерневшего снега, пробивались первые огоньки мать-и-мачехи, в долинах шумели полноводные ручьи, превращая тропы в капризные лабиринты из грязи и сверкающих луж.

Иван Иванович ехал на Змеевский рудник в крытой повозке, запряжённой парой крепких гнедых. На нём был тёмно-зелёный суконный кафтан с медными пуговицами, подбитый неброским бобровым мехом — не для роскоши, а ради защиты от утренних заморозков. На голове — чёрная фетровая шляпа с узкими полями, на ногах — высокие сапоги из мягкой кожи, уже покрытые пятнами дорожной грязи. В руке он держал свёрнутую карту рудников, время от времени разворачивая её, чтобы свериться с поворотом тропы.

Дорога вилась вдоль речки, чьи берега были усеяны валунами, обросшими мхом и жёлтыми лишайниками. После обеда, вдали, за полосой молодого осинника появились серые скалы, из-за которых поднимались дымы заводских печей — там, на Змеевском, кипела работа. Ползунов задумчиво смотрел на игру света на водной глади, когда вдруг заметил впереди неясное движение.

Из-за поворота тропы вышла группа людей — шестеро мужиков в изношенной до дыр одежде. Рубахи из грубого полотна, местами порванные и заштопанные суровыми нитками, штаны из холстины, подпоясанные верёвками. На ногах — лапти, едва державшиеся на иссохших ремешках, а у одного из беглецов вместо обуви были обёрнутые тряпьём деревянные колодки. Лица мужиков, обветренные и тёмные от копоти и солнца, выражали смесь усталости и настороженности. Один держал в руках самодельный посох, другой — узелок с нехитрым скарбом.

Ползунов велел вознице остановить лошадей. Вышел из повозки, выпрямился во весь рост, глядя на беглецов твёрдым, испытующим взглядом.

— Кто такие? — голос его, негромкий, но отчётливый, разрезал тишину, нарушаемую лишь журчанием реки и пением птиц.

Мужчины переглянулись. Старший, с сединой в спутанных волосах и глубокими морщинами у глаз, шагнул вперёд.

— Так мы это… того… — он посмотрел на своих спутников, потом опять повернулся к Ползунову. — Милостыню вот собираем, ваше благородье, — и протянул к Ивану Ивановичу руку.

Сопровождавшие Ползунова заводские конвоиры взялись за пояса, на которых у них висели казачьи шашки, но Иван Иванович сделал им останавливающий жест рукой.

— А откуда это вы здесь такие взялись за милостыней? — грозно спросил он у мужиков. — Лучше правду сразу говори, иначе никакой милостыни не получишь! Кто такие, куда направляетесь⁈

— Бежим… — как-то обречённо пробормотал седоволосый и опустил взгляд. — От барщины бежим, ваше благородье…

Ползунов нахмурился.

— Бежите, значит. А куда? — он понял, что это приписные крестьяне, которые часто здесь числились в списках беглецов от работ на горных заводах и рудниках. — Куда бежите-то? — строго повторил Иван Иванович свой вопрос. — В тайгу? В болота? Там вас ждёт не свобода, а голодная смерть, — он сделал паузу, внимательно разглядывая каждого. — Вижу, люди вы крепкие. Руки рабочие. На заводе такие нужны.

Один из беглецов, юноша с горящими глазами, вскинул голову:

— На заводе — каторжный труд! Цепи, побои…

— Цепи — для злодеев, — резко перебил его Ползунов. — А для работников — хлеб, кров и справедливая плата. Вы сбежали — это проступок. Но я вижу, что не от лени, а от отчаяния, — он шагнул ближе, понизив голос. — Давно в бегах?

— Да вот, сегодня только решились… — осторожно проговорил седоволосый.

— Это хорошо, что я вас встретил, — Ползунов ещё раз осмотрел мужиков. — Идите на Барнаульский завод, найдите там мастера, Архипом его зовут. Скажите, что начальник завода Иван Иванович Ползунов вас направил, велел поселить в бараке и накормить, а после дожидаться меня. Завтра я уже на заводе буду там и решим на какую вас работу поставить, да оплату и пропитание достойные выдать, — он опять строго посмотрел на беглецов, — Идите на завод. Без наказания. Я решу этот вопрос. Будете трудиться — получите долю в выработке, жильё, одежду. Не как крепостные, а как мастеровые.

Беглецы замерли. Старший медленно поднял глаза, в них затеплилась надежда:

— Правда ли это, ваше благородие? Вы прямо вот сам Ползунов⁈

Ползунов кивнул.

— Слыхали мы про вас, да здесь ведь уже по всем деревням говорят, что на Барнаульском заводе к работникам по-людски Ползунов устроил отношение… — он с опаской посмотрел на сопровождавших Ивана Ивановича заводских конвоиров. — А как же без наказания? За побег-то ведь нам всегда острогом грозят… — недоверчиво уточнил седоволосый.

— Слово даю, без наказания. Вы если только сегодня ушли, так значит ещё в реестре беглецов у полицмейстера и у казаков не числитесь, значит и скажете, что Ползунов вас на завод отработки делать назначил, поняли?

Мужики дружно кивнули.

— Но с условием, — Иван Иванович вернулся в коляску. — Дисциплина и работа. Завод не терпит безделья. Если будете трудиться, то обещаю, жить станете как положено трудовым людям, с необходимым вниманием от начальства и заботой о вас.

Солнце, клонившееся к закату, окрасило фигуры мужиков в золотистый свет. Где-то вдали, за лесом, снова поднялся дым из заводских труб — будто знак того, что жизнь, несмотря на все тяготы, продолжается. Ползунов повернулся в коляске, но, прежде чем поехать, бросил через плечо:

— Ждите меня на заводе завтра. Я всё устрою. А пока отоспитесь и поешьте. Мастерового Архипа спросите и скажите, что от Ползунова.

И, взмахнув рукой, он тронулся в путь, оставив беглецов стоять на тропе, где ветер уже разносил запах свежей земли и грядущих перемен.

К полудню коляска достигла Змеевского рудника. Перед Ползуновым открылась картина, от которой сжалось сердце: среди хаотично разбросанных бараков и штолен копошились люди, похожие на тени. Над головой нависали громоздкие деревянные копры, а из глубоких воронок шахт поднимался едкий запах серы и сырости.

Ползунов, не теряя ни минуты, спустился в одну из штолен. Узкий лаз, укреплённый ветхими брёвнами, вёл в недра земли. Воздух здесь был густым, пропитанным пылью и потом. Тусклый свет масляных ламп выхватывал из тьмы измождённые лица горняков. Рабочие, едва заметив начальство, на мгновение замерли, но, не узнав Ползунова, не выразили ни радости, ни страха — лишь глубокую, всепоглощающую усталость.

— Сколько часов в день трудитесь? — спросил Ползунов, стараясь говорить ясно и коротко, перекрывая голосом шум рабочего процесса.

— Как прикажут, — глухо ответил старший артели, вытирая рукавом пот со лба. — Порой и по шестнадцать часов спускаемся. А коли руда богатая — и ночью не вылезаем.

Иван Иванович осмотрел инструменты: кайлы с зазубринами, лопаты деревянные, а те, что из металла, были редки и с совершенно истончившимися лезвиями, деревянные тачки, скрипевшие на каждом шагу. В углу штольни он заметил груду окровавленных тряпок — видимо, перевязочный материал для тех, кто получил травмы.

— А еда? — продолжал расспрашивать Ползунов.

— Квашня да сухари, — пожал плечами горняк. — Коли повезёт — солонина. Да только её чаще приказчики в свои закрома прячут.

Выбравшись на поверхность, Ползунов немедленно потребовал к себе представителей горной конторы. Те явились не спеша, с видом людей, привыкших к безнаказанности: старший надзиратель Чугунов, тучный, с красным лицом и масляными глазками, и его помощник, молодой щёголь в начищенных сапогах.

— Что это за безобразие⁈ — голос Ползунова прогремел над рудником. — Вы превратили людей в скотов! В штольнях — мрак и сырость, инструменты — хлам, еда — помои!

Чугунов попытался оправдаться:

— Так ведь, ваше благородие, люди привычные… Им и так сойдёт. Не баре, чай.

— Не баре⁈ — Ползунов шагнул к нему, сжимая кулаки. — А кто, по-вашему, добывает серебро и медь для казны? Кто спускается в эти адские глубины, рискуя жизнью каждый день? — будучи возмущён, Иван Иванович всё же понимал, что говорить с местными надзирателями следует на понятном им языке, то есть, прежде всего делать упор на добычу серебра и меди для казны.