Лоретта прищурилась:

— А мама не против?

— Мама знает. И я с ней говорил. Мы многое пережили. И теперь... мы вместе. Как семья.

Вивиан подалась вперед:

— А ты умеешь доить коров?

Он усмехнулся:

— Научусь.

— А стрелять умеешь?

— Умею.

— А лошадь? — спросила Лоретта. — Ты умеешь ездить верхом?

— Лучше, чем спать, — ответил он с легкой улыбкой.

Девочки переглянулись. Потом Лоретта вдруг сказала:

— Тогда ты можешь остаться.

Он засмеялся — по-настоящему, впервые за много месяцев. Звук прозвенел среди деревьев как звон колокольчика.

Вивиан снова прыгнула к нему и обняла за шею:

— Только не уезжай, ладно?

— Не уеду, — пообещал он. И на этот раз — не лгал.

Анжела стояла, опершись ладонями о деревянный перила, и смотрела на то, что происходило у старой сливы. Данте сидел в траве, окруженный дочерьми, и что-то рассказывал им, сдерживая улыбку. Вивиан обнимала его за шею, Лоретта — наблюдала с обычным для нее упрямо-серьезным видом. Он отвечал им мягко, неторопливо, как будто все в этом мире — вся война, вся кровь, вся боль — остались по ту сторону шоссе.

Анжела не слышала слов, но видела жесты. Слышала, как девочки смеются. И как он смеется — не так, как раньше, в баре, с другими мужчинами, не иронично, не затаенно. А легко. Тихо. Почти юношески.

Где-то позади скрипнула дверь. Шаги. Запах пыли, хлеба и ромашкового мыла.

— Они будто знали его всегда, — сказала Лаура, подойдя к ней. В руках у нее был поднос с двумя чашками — пар поднимался от свежезаваренного чая. Она поставила поднос на перила и замерла рядом. — А он — будто всю жизнь мечтал вот так сидеть с ними под деревом.

Анжела молчала. Слов не было. Только это странное чувство внутри — и тепло, и страх одновременно. Как если бы кто-то снял с нее броню, а под ней оказалась живая, дрожащая кожа.

— Прости, но я должна спросить, — вдруг тихо сказала Лаура. — Ты его правда любишь?

Анжела напряглась. Сердце будто споткнулось.

— Я… — она запнулась. — Все случилось так быстро. Мы встретились всего год назад.

— Быстро — не значит неправда, — заметила Лаура. — Но ты ведь только похоронила мужа. У тебя — дети. Он — Данте. Не самый простой человек.

— Я знаю.

— И ты все равно… здесь.

Анжела медленно выдохнула. Подняла глаза.

— Я не искала этого, Лаура. И сначала боролась. Себя ненавидела. Но Данте… он был рядом, когда все остальные отвернулись. Он не спрашивал, не осуждал. Он знал, что я сломана, и все равно остался.

Лаура кивнула. Молча. Долго смотрела на деревья за оградой.

— Я не против вас, — сказала она наконец. — Но мне страшно за него. Он раньше не позволял себе слабостей. Ты — его слабость. И сила тоже, наверное. Но он из тех, кто ради любимых — пойдет до конца. Даже если этот конец его сожжет.

Анжела ответила не сразу.

— Тогда я постараюсь быть тем, ради чего стоит остаться живым.

Лаура чуть улыбнулась — не мягко, но по-своему тепло — и протянула ей чашку чая.

— У нас тут не сказка. Но если вы оба решили остаться — ферма выдержит. Она многое уже видела.

Анжела приняла чашку. От горячего фарфора стало чуть легче.

А в саду, под сливой, Данте вновь засмеялся — будто вспоминая, как это делается.

К вечеру дом затих. Лишь ветер шуршал в кронах, да где-то за конюшней кряхтел старый петух, которого, по словам Лауры, никто не мог заставить замолчать. Вивиан заснула у Анжелы на руках, Лоретта — рядом, с рукой, уткнувшейся в ее локоть. Сначала она не хотела отпускать мать, цеплялась пальчиками за подол, но потом Данте, появившись в дверях, просто сказал: «Я подожду ее снаружи» — и Лоретта кивнула, будто поняла что-то важное.

Теперь они сидели на ступенях крыльца. Старая плетеная корзина с подсушенным мятным сеном, два одеяла, по чашке травяного отвара. Анжела не спешила говорить. Данте тоже молчал. Слышно было, как по доскам ползет прохлада, как старый дом дышит своим ночным дыханием.

— Я боялся, что не доеду, — сказал он наконец. — Когда в машине… Все плыло. Только ты и девочки — как будто светились, держали меня. Даже когда глаза закрыл, все равно знал: ты рядом.

— Я была, — тихо ответила она. — И буду.

Он кивнул. Медленно.

— Я так много не сказал тебе… — Он провел рукой по лицу, будто хотел стереть с себя усталость. — Про Италию. Про отца. Про людей, которых убил. Про тех, кто умер рядом со мной. Я хотел, чтобы ты знала только хорошее. Хотел быть мужчиной, которому можно доверить жизнь. А стал тем, от кого приходится прятаться.

Анжела положила ладонь на его руку.

— Ты — тот, кто вытащил меня из ада. Не надо делать вид, будто это ничего не значит.

Он посмотрел на нее — как будто впервые за долгое время по-настоящему.

— Я не святой. Я был в грязи по горло. Иногда — и по шею. Но когда увидел тебя в том баре… Я почувствовал, что все может быть иначе. Что я могу быть другим.

— А хочешь быть другим?

Он замер. Потом медленно кивнул.

— Да. Ради тебя. Ради Лоретты, Вивиан. Ради себя, наверное, тоже. Только, может, поздно уже?

— Нет. Пока ты жив — не поздно.

Ветер качнул занавеску у приоткрытого окна, и по дереву рядом с домом пробежала тень. Данте взял ее за руку, медленно, будто не был уверен, позволено ли.

— Что будет дальше, Анжела?

— Я не знаю, — ответила она честно. — Мы на ферме, временно. Нас ищут. Но впервые за все это время мне не страшно. Потому что ты здесь.

Он опустил взгляд. Его пальцы — натруженные, с тонкими шрамами — переплелись с ее.

— Ты спасла меня. Хотя никто не просил тебя.

— Потому что я люблю тебя, — просто сказала она. — Не за прошлое. Не за обещания. За то, кто ты со мной. С нашими девочками.

Он тихо выдохнул — будто отпустил что-то, что давно держал внутри. Потом прижался лбом к ее плечу и замер.

— Тогда я буду жить. Ради тебя. Ради них. Даже если придется каждый день начинать заново.

Анжела закрыла глаза. Сдавленный ком подступил к горлу, но она не позволила слезам выйти. Только сжала его пальцы крепче.

Впереди было все — неизвестность, страх, борьба. Но в эту ночь, среди полей и запаха мяты, они были вдвоем. И этого было достаточно, чтобы выжить.

Где-то вдалеке над сараем кричала сова, а в окошке сеновала медленно гас свет керосиновой лампы. Лаура оставила ее на ночь — «чтобы девочки не пугались, если проснутся», сказала она.

Анжела долго сидела рядом с Данте, прижавшись плечом к его боку. Он был укутан в одеяло, а в руках держал холодную пустую чашку. Иногда он покашливал — тихо, сдержанно, будто не хотел пугать ее. Рана еще болела.

Она долго молчала, прежде чем решилась.

— Данте…Он повернулся к ней.— Спроси.— Кто убил Альдо? — Она не смотрела ему в глаза. — Я знаю, ты тогда сказал, что не ты… но если не ты… то кто?

Он помолчал. Долго. Настолько, что она почти решила, что ответа не будет. Но потом услышала:

— Я не убивал его. Это правда. Но я знал, что он задолжал. Слишком многим. Слишком много. Он влез в долги, думая, что его семья — его защита. Что имя Россо все еще значит что-то в Нижнем Манхэттене.Он тяжело вздохнул.— Он начал пить. Играть. Обещал вернуть — всем и каждому. Но в мафии слово ничего не стоит, если ты не платишь. Особенно таким, как он.

— Кто? — тихо повторила она.

— Карелло. И еще один человек из Чикаго. Имя тебе ничего не скажет, но… они действовали быстро. Он исчез вечером. Его тело нашли утром. Это была демонстрация. Для других. Не для тебя. Не для девочек. И уж точно не для меня.

Анжела сжала зубы. Горечь вновь подступила к горлу, но уже без прежнего гнева. Страх, боль, растерянность — все смешалось. Только тишина рядом с ним держала ее на плаву.

— Почему ты мне тогда не сказал?

— Потому что боялся потерять тебя. А потом — потому что уже любил.

Она повернулась к нему, и в ее взгляде было все: боль, смятение, благодарность. А потом — покой.И он понял: сейчас или никогда.