Анжела сидела на краю кровати, держа в руках миску с водой и сложенное полотенце. Данте, сжавшись под одеялом, спал неровно, его лицо еще оставалось бледным, а щетина подчеркивала тень на впалых щеках. Но дышал он глубже. И уже пару раз открывал глаза.

Она заменила компресс и мягко коснулась его лба.

— Ты дома, — шепнула. — Все хорошо. Мы живы.

Он не ответил, но пальцы слегка шевельнулись под одеялом — будто услышал.

Позже, когда солнце перевалило за полдень, Анжела услышала голос Лауры. Та разговаривала с кем-то у двери — быстро, коротко. Потом послышались шаги на лестнице, и женщина вошла в комнату с чашкой бульона.

— Ему нужно поесть. Хоть пару ложек.

Анжела взяла чашку. Лаура поставила руку ей на плечо.

— Он крепкий. Но не железный. Не гони. Пусть сам вернется.

И ушла, оставив их вдвоем.

***

Первое, что услышала Анжела — был сиплый голос:

— Ты все еще здесь?

Она вздрогнула. Данте лежал, приоткрыв глаза, смотрел на нее мутным, но теперь уже осознанным взглядом. Их предыдущий разговор явно стерся из его памяти.

— А ты, — ответила она, — все еще жив. Чудо.

Он попытался улыбнуться, получилось криво.

— Где мы?

— У твоей сестры.

Он моргнул. Долго.

— Лаура…

— Она тебе не сказала «я же говорила» — но было близко.

Он усмехнулся, но тут же закашлялся. Анжела подняла его и поднесла ложку с бульоном к губам.

— Пей. Не геройствуй.

Он повиновался, отпив немного. Потом прошептал:

— Девочки?

— Спят. В соседней комнате. Лаура устроила их рядом со своей спальней. Вивиан не отпускает медвежонка ни на минуту.

— Спасибо, что не бросила, — хрипло сказал он.

Она смотрела на него внимательно:

— Я думала, ты умер у меня на руках. Я ехала в этой машине и не знала, дышишь ли ты.

Он закрыл глаза, в его лице отразилась боль, не физическая — та, что копится внутри, когда слишком многое случилось, и нет слов, чтобы все объяснить.

— Я не могу вернуть тебе Альдо, — прошептал он. — Не могу вернуть вам то, что было. Все, что могу — это…

— Жить, — перебила она. — Быть. Не исчезать, как остальные.

Он открыл глаза. Глубокий, уставший взгляд, но живой.

— Я не исчезну.

Она взяла его руку — костлявую, но все еще сильную — и впервые за много дней почувствовала, что, возможно, действительно есть еще что-то впереди.

— Тогда давай начнем с малого, — сказала она. — Поправляйся. И расскажи мне, наконец, все.

Он кивнул. И, может, впервые за все время — по-настоящему — уснул.

***

Воздух был густым и прохладным — один из тех августовских вечеров, когда жара наконец отпускает, уступая место прохладным росам и запахам земли. Легкий ветер колыхал траву на склоне, где за домом начинались яблоневые деревья. Фонарь над крыльцом светил тускло, словно устал за день, но его хватало, чтобы видеть — ступеньки, старый качающийся стул, тонкую фигуру Лауры в вязаной кофте.

Данте вышел осторожно, держась за перила. Двигался он медленно, но уже без посторонней помощи. Белая рубашка висела на нем свободно — Лаура дала одежду умершего мужа, потому что одежда брата была изрезана и в крови. Волосы отросли, щеки все еще впалые, но глаза снова были его — внимательные, цепкие, думающие.

— Смотри, кто у нас воскрес, — произнесла Лаура без приветствия.

Он усмехнулся, чуть хрипло, и сел рядом на ступени. Некоторое время они молчали — слушали звуки деревни: сверчков, хруст веток под чьими-то лапами в темноте, тихий скрип ветра в чердачных ставнях.

— Спасибо, что приютила, — сказал он, глядя вперед.

— Не приютила бы я — Анжела меня сожгла бы взглядом, — ответила она спокойно. — Да и ты бы все равно сюда приехал. Мы оба знали.

Он чуть покачал головой:

— Я не знал, что ты осталась здесь. Думал, ты уехала обратно. В Сиракузы.

— Уехала. А потом вернулась. После смерти отца. Дом был в запустении, но земля — хорошая. Работы много. Молчания еще больше.

Она сделала паузу, потом повернула к нему голову.

— Я думала, ты погиб, Данте. Тогда, год назад.

— Почти.

— Я получила письмо от кого-то из ваших. Сказали, ты исчез. Без следа. Что тебя, может, нашли федералы, а может — свои же.

Он ничего не ответил. Только взглянул на небо — в тугую чернильную пустоту, где звезды прятались за облаками.

— Я молилась, чтобы ты был жив, — сказала она тише. — Но потом начала молиться, чтобы ты не вернулся.

Он посмотрел на нее. Лаура говорила спокойно, как будто констатировала погоду.

— Потому что знала: если ты вернешься — это значит, что все стало совсем плохо.

— Все стало плохо, — согласился он. — Но не так, как ты думаешь.

Она фыркнула:

— Уверена, ты расскажешь. Рано или поздно. Хотя я не уверена, что хочу знать.

Данте помолчал. Потом спросил:

— Ты видела детей?

— Лоретта уже обошла кур. Вивиан — та еще командир. Они в порядке. Но... они ведь думают, что ты их дядя? Не новый муж мамы?

Он кивнул.

— Лучше так. До поры.

— До какой поры?

— Когда они смогут вынести правду. Или когда нам уже будет нечего терять.

Лаура прикрыла глаза. Поджав губы, она медленно выдохнула:

— Я тебя не сужу, брат. Но ты притащил к себе на голову бурю. Ты и сам знаешь.

Он не стал спорить. Только тихо произнес:

— Я не мог оставить их. Ни ее, ни детей.

— Я знаю. Потому и впустила. Но не забывай — здесь, на ферме, у нас мир. Пока что. А ты пришел с огнем.

Он кивнул, и в его лице промелькнула тень, не страх — скорее, память.

— Поэтому я остался жив.

— Чтобы принести еще больше огня?

Он посмотрел на нее.

— Чтобы однажды этот огонь стал светом.

Они замолчали. Над головой прошумела сова, унесшись в темноту. Где-то далеко залаяла собака.

Лаура встала первая.

— Не знаю, брат, станет ли он светом. Но у тебя есть шанс. И, может быть, именно Анжела — твой единственный путь не стать таким, как все мы думали.

Она ушла в дом, оставив его одного. Данте остался сидеть на крыльце. И, может быть, впервые за долгие годы не думал ни о мести, ни о планах. Только о том, как пахнут яблоки, когда ты жив.

***

День был тихим — ленивое солнце просачивалось сквозь занавески в доме, пахло хлебом, который Лаура пекла с утра, и высохшими яблоками на чердаке. За окнами слышался шелест травы и шелест детских голосов.

Данте нашел их под раскидистой сливой — Лоретта сидела, скрестив ноги, и что-то рисовала на земле палочкой. Вивиан копалась в траве, будто искала клады. Обе были босые, в простых платьицах, которые Анжела за ночь подшила из старых наволочек. На щеках — пыль, в глазах — любопытство.

Он подошел медленно, все еще прихрамывая. Девочки подняли головы.

— Привет, — сказал он.

Вивиан вспыхнула улыбкой и кинулась к нему:

— Дядя Данте!

Он подхватил ее на руки — легко, как раньше, и почти сразу почувствовал, как больно отозвалось в боку. Но виду не подал.

— Осторожно, — тихо выдохнул.

— Ты снова болеешь? — нахмурилась она, заглянув ему в лицо.

— Уже лучше, малышка. Я почти как новый.

Лоретта тем временем молча поднялась. Подошла ближе, внимательно смотрела на него. Ее взгляд был серьезнее, чем у матери.

— Мама сказала, ты теперь с нами останешься, — произнесла она спокойно.

Он кивнул.

— Если вы не против.

— Мы не против, — сказала Вивиан, уткнувшись носом ему в шею. — Ты пахнешь как папа.

Эти слова словно прошли сквозь него. Он медленно опустил девочку на землю и опустился на корточки перед ними.

— Послушайте, — начал он, глядя сначала на Лоретту, потом на Вивиан. — Я не знаю, насколько вы понимаете, что происходит. И, может, пока вам не нужно знать все. Но одно я должен вам сказать точно.

Обе смотрели на него, затаив дыхание.

— Я не просто пришел на пару дней. Не просто в гости. Я здесь, потому что хочу быть с вами. Помогать вам. Защищать. Быть рядом. Всегда. Насколько это возможно.