— Нам не просто угрожали, — тихо сказала она. — Нас предупреждали, как на войне. В следующий раз они не будут бросать бутылки.

— Тогда нам нужно сделать так, чтобы следующего раза не было, — ответил Данте. — Никогда.

Нью-Йорк, Малберри-стрит, Бар Россо. Март 1924 года

Весна в Нью-Йорке принесла не только запах мокрого асфальта и пыльной вишни на улицах, но и новое лицо для бара на Фронт-стрит. После нападения, случившегося всего за несколько дней до начала работы новой охраны, многое изменилось.

Дверь теперь открывалась только после короткого разговора с молодым крепким парнем у входа — не особо разговорчивым, но с взглядом, от которого у случайных зевак пропадало желание соваться внутрь. Внутри тоже чувствовалось: бар под присмотром. Мужчины в темных костюмах, на первый взгляд — обычные завсегдатаи, но Анжела видела, как они держатся ближе к задним выходам, и как косятся на незнакомцев.

Бар снова начал приносить прибыль. Местные снова приходили — сначала с опаской, потом с прежней уверенностью. Казалось, само нападение стало для некоторых еще одним доказательством, что заведение Данте и Анжелы — не просто точка на карте Лоуэр-Манхэттена, а место, где крутятся настоящие деньги и судьбы.

Анжела чаще оставалась допоздна, пересматривала списки поставок, приемки, выручку. У нее было ощущение, что еще одна ошибка — и кто-то воспользуется этим. То, что произошло, было предупреждением, не провалом.

— У тебя взгляд, как у бухгалтера с похмельем, — сказал Данте однажды вечером, опускаясь на табурет рядом. — Вижу — пересчитываешь все, даже шаги.

Она устало усмехнулась:

— Пересчитываю убытки от стекла, мебели и тишины после выстрелов.

— Больше не повторится. — Данте отхлебнул виски, не глядя на нее. — Мы не расслабимся больше. Ни я, ни ты.

— А ты... — она повернулась к нему. — Ты не жалеешь, что связался со мной?

Он молчал чуть дольше, чем следовало бы.

— Только об одном, — сказал он наконец. — Что не сделал этого раньше.

Они не говорили об этом нападении снова. Но с той ночи, когда кто-то пытался стереть их бизнес с лица города, между ними что-то утвердилось. Больше не было условностей. Они теперь не просто делили бар — они делили риск.

В баре пахло вином, теплым деревом и чем-то зеленым — то ли свежий базилик из кухонных ящиков, то ли просто весна просачивалась сквозь приоткрытое окно на заднем дворе. Было тихо, впервые за много недель. Охрана у входа, двери на засов, все столы пусты и вытерты досуха. Анжела стояла у стойки, в одной рубашке с закатанными рукавами, смотрела на зал и пыталась представить себе: сколько раз они могли не дожить до этой тишины?

— Ты знаешь, я ведь до сих пор боюсь, — сказала она вдруг, не поворачиваясь к нему. — Не за себя. За нас.

— Бояться — это правильно, — ответил Данте, появляясь у двери с кухни. — Только не вечно. Иначе зачем все это?

Он был без пиджака, в жилете, с расстегнутым воротом. Волосы чуть растрепаны — он мыл пол в задней комнате. Они теперь не делили работу на «‎женскую» и «‎мужскую», только на «‎необходимую» и «‎бесполезную».

Она повернулась к нему, держа в руках чашку — простую фарфоровую, с тонкой трещиной.

— Данте, — начала она, но сама не знала, что хочет сказать.

Он приблизился, медленно, будто знал, что если сделает шаг слишком быстро — она отпрянет.

— Мы справимся, — сказал он, — и не только с бизнесом.

В тот момент чашка выскользнула у нее из рук. Она не кричала, не дернулась — просто позволила ей разбиться о каменный пол. Звон был почти музыкальный — хруст короткой симфонии.

— Специально? — прищурился Данте, но в голосе была не угроза, а почти трепет.

— Конечно, — тихо сказала она. — Все, что я делаю рядом с тобой, — специально.

Он подошел ближе. И прежде чем она успела снова пошутить или отвести взгляд, ладонью коснулся ее щеки, другой рукой — чуть поддержал за талию. Приблизился, медленно, очень близко.

И поцеловал.

Не грубо, не жадно. Тихо, будто боялся расплескать то хрупкое, что уже начало зарождаться между ними.

Этот поцелуй был обещанием. Молчаливым и опасным. Она чувствовала вкус вина на его губах, чувствовала, как ее собственное сердце стучит слишком громко.

— Я тебя предупреждала, — прошептала она, когда отстранилась на полшага.

— И все равно поцеловал, — ответил он. — Все, что я делаю рядом с тобой...

— ...ты делаешь специально? — подсказала она с улыбкой.

Он только кивнул.

Она не отстранилась. Не оттолкнула. Только медленно провела пальцами по его щеке, словно изучала карту местности, в которую собиралась войти без компаса.

— Что мы с тобой делаем, Данте? — прошептала она.

Он коснулся лбом ее лба.

— Открываем бар, — ответил он с улыбкой, в которой уже пряталось что-то слишком личное. — Идем ко дну. Или в новую жизнь. Я еще не решил.

— У нас может не быть этой «‎новой жизни», — сказала она, но голос ее дрогнул.

— Значит, будет эта ночь.

Он снова поцеловал ее — дольше, глубже. И в этом поцелуе уже не было осторожности. Была потребность. Риск. Честность, за которую, возможно, придется платить.

Они почти молча прошли в одну из подсобных комнат, туда, где Данте иногда оставался ночевать, когда засиживался в баре. Место было скромное: широкая кровать, деревянный стол, стопка газет на полу и запах сигар — в занавесках, в подушках, уже даже в ее рубашке.

Анжела сняла ту самую рубашку с себя сама, медленно. Он смотрел, не шевелясь, будто боялся, что если моргнет — это окажется сном. Потом подошел, провел пальцами по ее ключице, и она выдохнула — коротко и напряженно.

— Твоя кожа пахнет базиликом, — сказал он вдруг.

— Потому что я резала его для соуса.

— Наверное, я влюбляюсь в твой соус, — усмехнулся он.

Она тихо рассмеялась — так, как смеются только те, кто давно не позволял себе быть легкими.

Они ложились медленно, раздеваясь не ради спешки, а чтобы ощутить — каждый слой преграды исчезает. Мир за дверью, с его договорами, оружием, конкурентами, исчез. Осталась только комната, дышащая огнем двух сердец, и ночь, в которой они могли быть теми, кем не позволяли быть днем.

Она проснулась от тишины.

Не шума города за окном, не грохота ящиков внизу на кухне, а именно тишины. Удивительно плотной, как пуховое одеяло, растянутое между ними и внешним миром.

Когда она проснулась — за окном уже серело. Данте еще спал, с рукой, раскинутой за ее спиной. Анжела повернулась к нему и долго смотрела. На мужчину, которого не выбирала, но который, кажется, был единственным, кто действительно выбрал ее.

И, может быть, это была их единственная защита от гнетущего будущего.

Данте спал с чуть приоткрытым ртом, светлая прядь волос упала ему на лоб. Он казался моложе, спокойнее, будто ночью сбросил с себя часть того, что носил слишком долго.

Анжела медленно села, притянула простыню к груди и оперлась о стену. Комната заливалась бледным светом — чистым, почти холодным. Она посмотрела на его лицо — на скулу с бледным шрамом, на углы губ, где обычно жили язвительные усмешки. Сейчас они исчезли.

Он зашевелился, открыл глаза и увидел ее взгляд.

— Ты как будто уже сбежала от меня, — пробормотал он хрипло, но усмехнулся. — Хотя все еще здесь.

— Я пытаюсь запомнить это утро, — ответила она. — Оно может больше не повториться.

Он протянул руку, коснулся ее плеча.

— Тогда давай сделаем так, чтобы повторилось. Или хотя бы... чтобы оно было не последним.

Анжела качнула головой, и ее волосы упали на лицо.

— Ты сам сказал: у нас может быть только эта ночь.

Он сел, потянулся, опустил ноги на пол. Затем повернулся к ней и заговорил тише:

— Я сказал, что будет эта ночь. Но не сказал, что она всего лишь одна.

Она смотрела на него, и в груди что-то дрогнуло. Не от слов — от того, как он их произнес. Без обещаний. Без нажима. Просто так, будто между ними уже существовала правда, которую не нужно было облекать в форму.