Она не ответила.Но внутри — что-то дрогнуло. Не страх, нет. Скорее — щелчок.

Вечером, когда Лоретта уснула, а Вивиан укачивалась на руках, Анжела снова села за кухонный стол. Перед ней — старая записная книжка Альдо. Пожелтевшие страницы с именами, адресами, цифрами. Она не открывала ее с тех пор, как похоронили мужа. Но сегодня...Сегодня пальцы сами нашли знакомую страницу. Она знала, куда идти. Но отчаянно не хотела знать это.

«‎Л. С. — Марио. Бумага. Малберри, дом 15.»— Чистая работа. Без последствий, — эти слова Альдо произнес однажды тихо, глядя в пол, когда она спросила, почему он так устает. Тогда он соврал, конечно. Но тон — тон она запомнила.

Анжела провела пальцем по строчке.Потом отложила книжку. И вымыла руки, как будто прикасалась к чему-то грязному.

В ту ночь она долго сидела у окна. Под ней — улица, как жилая артерия, мерцала желтым и синим. Сквозь занавески пробивались огни, доносились голоса, пьяные песни, ссоры, шорохи... Где-то вдалеке гудел паром.

Она смотрела в темноту и думала:«‎Я мать. Мне нужно кормить. Мне нужно спасать. Мне нужно жить».И все же — не пошла.Пока еще — нет.

Вместо этого она написала новое письмо.Не той женщине из Неаполя. Не себе.Без адреса.

«‎Если ты меня слышишь, если кто-то слышит — дай мне знак. Потому что я не знаю, сколько еще смогу бороться. Но пока… я борюсь.»

Она не подписала его.Письмо осталось на столе, под сахарницей. Утром она планировала сжечь его.Как всегда.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Май 1923 года

Третий день подряд в доме не было хлеба. Молоко давно разбавлялось водой. Лоретта кашляла по ночам, а у Вивиан с утра была горячая кожа — и вовсе не от солнца.

Анжела провела ночь у их кроватей. Молча. Без слез. В ней словно что-то выгорело. Все эмоции, вся тревога — остались в прошлом, как уголь, который давно перестал светиться. Осталась пустота, и в этой пустоте не было места даже страху. Только тяжесть. Плотная, как зимнее одеяло, которое она давно заложила.

На рассвете она зашла в аптеку — не за лекарством, а просто чтобы поговорить. С ускользающей надеждой получить хоть что-то. Аптекарь, толстый поляк с жидкими усами, не поднял глаз, когда она попросила отпустить сироп в долг. Он просто покачал головой. И она поняла: даже слова ей больше не помогают.

Дома в ящике стола она нашла последнее — серебряную ложку с гравировкой «‎R», подарок на свадьбу от матери Альдо. Протерла до блеска. Положила в карман пальто.«‎Сегодня — или все. Или ничто».

И тогда она услышала — щелчок за дверью. Газета. Письмо.Редкость. Она даже вздрогнула.

Конверт был тонкий, с потертыми краями. Почерк — наклонный, уверенный, знакомый. Сердце забилось сильнее.

Лаура.

«Дорогая Анжела,Твое письмо пришло. И я не могла его игнорировать. Я сделала то, что могла в этой ситуации. Люди, с которыми ты когда-то пересекалась через Альдо, помнят тебя. Один из них должен выйти на связь в ближайшее время. Не бойся. Не задавай вопросов. Просто выслушай.Я помню тебя сильной. Но иногда сила — это и позволить себе помощь.Ты не одна.Л.»

Анжела перечитала письмо трижды.

И только потом — медленно, совсем медленно — у нее задергался подбородок. А потом плечи. И, прижав письмо к груди, она впервые за много недель разрыдалась. Не в тишине, не в темноте, а на свету, среди дневных теней, где дети тихо спали, а улица все так же пахла пылью, хлебом и жареным луком.

Эти слезы были не от боли.От облегчения.

Впервые за долгое время кто-то, кроме нее, принял решение.

***

Анжела проснулась до рассвета.

Дом молчал — редкая тишина, когда ни один ребенок не хнычет, ни одна доска не скрипит. Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, и впервые за долгое время в ее голове не было беспорядка.Страх был все еще там. И усталость. Но поверх всего — странное, непривычное чувство: ожидание.Как будто кто-то уже идет к ней, по лестнице, через улицы, и она чувствует приближение шагов.

На кухне она заварила остатки кофе — слабый, как вода с запахом угля. Но села за стол и пила медленно, из чашки с трещиной, будто это был утренний ритуал в доме, где все в порядке.Потом вымыла полы. Протерла окна. Застелила кровати. Даже заплела Лоретте волосы — ровно, двумя гладкими косами, как когда-то в Неаполе, в доме ее матери.Вивиан, еще сонная, жевала сухарь, глядя на мать широко распахнутыми глазами. В них было что-то, что Анжела не видела раньше — не просто доверие, но будто и… надежда.

Днем она снова прошлась по району. Шла медленно, голову держала чуть выше, чем обычно. Кто-то кивнул ей — она кивнула в ответ. В лавке, где раньше всегда отводили глаза, ей предложили в долг яблоко. Она отказалась.Но благодарно улыбнулась.

Ночью ей не спалось. Она сидела у окна, кутая руки в старую шаль, и смотрела на улицу, где таяли снежные островки и ветер поднимал мусор. На Фронт-стрит, за складскими крышами, клубился пар над водой. Где-то там гудел паром.«‎Ты не одна,» — шептал голос Лауры в голове. — «‎Ты не одна…»

Она еще не знала, кто придет.Что скажет.Что потребует.

Но теперь она ждала.

И в этом ожидании было не только напряжение — но и жизнь.

А вот дети уснули рано. Вивиан свернулась клубочком, как котенок, прижав к себе обрывок шерстяного платка. Лоретта — на боку, с рукой, брошенной поверх сестры, как будто охраняла ее даже во сне.

Анжела сидела рядом, на полу, и гладила уголок одеяла, пока пальцы не онемели. Комната была темна, только уличный свет фонарей едва пробивался сквозь занавеску.

Она слышала, как где-то внизу захлопнулась дверь, как кто-то пел пьяную серенаду, а потом залаяла собака. Обычный шум ночной Малберри-стрит.Но внутри нее все было слишком тихо. Как будто ее сердце замерло, слушая, как дышат девочки.

Вивиан всхлипнула во сне и что-то пробормотала — неразборчиво, но на лице отразился испуг. Анжела тут же наклонилась, коснулась щекой ее лба.

— Тсс… Я здесь. Мамочка рядом. Все хорошо, моя amore…

Лоретта повернулась и открыла глаза — синие, как зимнее небо. Несколько секунд девочка просто смотрела на нее. Потом прошептала:

— Мы сегодня опять не ужинали?

Анжела замерла. Не от вопроса — от того, как он был задан: без укора. Без обиды. Просто как факт, как «‎сегодня снег» или «‎мне холодно».Ей захотелось исчезнуть. Раствориться.— Завтра, — сказала она. — Завтра будет ужин. И хлеб. И яблоки. Обещаю.Лоретта кивнула. Словно поверила. Или просто устала спорить. И снова уснула.

Анжела долго сидела в темноте, прислонившись спиной к стене, закрыв лицо руками.«‎Я не позволю им голодать.Не позволю бояться.Никогда».

Если ради этого придется предать все, чем она была… пусть.Лишь бы они не забыли, что такое тепло. Что такое мама, которая держит слово.

***

Прошло чуть больше недели с того письма от Лауры. Анжела перечитывала его каждую ночь, будто в нем было зашифровано больше, чем просто обещание помощи.

Во время очередной короткой вылазки на улице Анжела услышала неожиданное:

— …вы не хотите к нам на воскресный ужин? Просто немного пасты. Вы ведь все еще любите пасту с анчоусами?

Анжела подняла глаза. В окне была синьора Бьянки — пожилая женщина с лицом, похожим на печеное яблоко, которая знала всех на этой улице. Раньше она громко сплетничала, теперь говорила тише. Но глаза остались те же — проницательные, внимательные, чужие.

— Спасибо, синьора, но мы уже поели, — вежливо отклонила Анжела, и синьора Бьянки сразу кивнула, будто ответа и не ждала.

Путь до лавки был коротким. Лоретта шла, чуть покачиваясь, в потертом пальто, переданном от дочки соседей. На руках — перешитые варежки с обрезанными пальцами, чтобы можно было держаться. На углу пахло свежим хлебом. Но не для них.

Анжела остановилась у лавки, посмотрела на цены. На руках были всего тридцать центов. Достаточно для лука, двух картофелин и черствого ломтя хлеба. Она это и купила — не торгуясь.

Ближе к вечеру, когда девочки наконец задремали, в дверь осторожно постучали. Не властно — тихо, два коротких удара, будто стучался не человек, а тень.