Анжела села за стол, не раздеваясь, прижимая Вивиан к груди. Лоретта стояла у двери, не зная, можно ли говорить.

— Иди, — тихо сказала она. — Поиграй.

Лоретта послушно пошла в комнату, но вскоре вернулась, прижалась к дверному косяку и осталась там, глядя, как мама смотрит в окно.

Анжела не двигалась. Не плакала. Она слушала.

Слышно было все: капающую воду в ванной, шум с улицы, чужие шаги на лестнице, далекий лай собаки. Но внутри — пусто. Ни мыслей, ни боли. Только гул — низкий и глухой, как после взрыва.

Снег за окном продолжал идти. Белый, бесшумный, как покрывало на что-то, что больше не греет.

Она наконец уложила обеих девочек, выключила свет, закрыла ставни. И осталась одна.

В этой тишине, в этой тени комнаты, в этом новом мире — без Альдо.

Она взяла его пальто с вешалки. Обняла. Вдохнула запах. Потом аккуратно, не спеша, повесила обратно. Развернулась.

И впервые села писать письмо без адресата.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Март 1923 годаМалберри-стрит пахла хлебом, копотью и чужими разговорами. Снег растаял, но вместе с ним ушло и ощущение, что жизнь хоть на что-то опирается.

Анжела проснулась от кашля Лоретты. Девочка спала на животе, лицом уткнувшись в матрас, и тихо всхлипывала, не приходя в себя. Вивиан спала у нее под боком, теплая, как булочка из печи.

Анжела лежала несколько минут, прислушиваясь. Печка в углу едва теплилась — на угле доживали последние обломки угля, наскребенного вчера вечером в мешке. Воды не было, только ржавый скрип из труб. Хлеб закончился еще позавчера, молоко — вчера. Остались две луковицы и немного кукурузной муки.

В узкой кухне пахло сыростью. Воду она нагревала в старом чайнике — тот еще держался на почтении, а не на металле. Пока дети спали, Анжела мыла пол тряпкой, стирала вручную платье Лоретты, и думала, как быть.

Бар не открывали уже два месяца. Несколько раз туда стучали мужчины в шляпах — раз один из них был с фамильной печаткой Лукателли. Она не впускала. Не открывала. Не отвечала.

Ей предлагали работу — в прачечной, у одной вдовы, итальянки, которая сочувствовала, но платила гроши. Несколько дней Анжела стирала белье чужих мужчин, по ночам держась за спину от боли. Но однажды Лоретта сбежала на улицу и потерялась — ее нашел сосед, притащил домой на руках. После этого Анжела не уходила больше никуда, только иногда — в лавку, торгуясь за картошку или крупу.

Она не умела просить. Это тоже была ее слабость.

На письмо в Неаполь не приходило ответа.

Иногда она сидела за столом, глядя в окно, где висела бельевая веревка. Грязный снег еще лежал в тенях, но воздух стал пахнуть чуть иначе — как будто за углом уже маячит весна. Но она не чувствовала ее.

Она чувствовала только: время уходит. Продукты кончаются. Одежда ветшает. Долги подступают. А в глазах Лоретты — настороженность взрослого человека, который слишком рано понял, что маме страшно.

Иногда по вечерам, когда дети спали, Анжела сидела и вспоминала то письмо, которое отправила. Одной женщине. Из Неаполя. С фразой, которую она написала, почти не думая: «Я готова на все. Ради них».

Она перечитывала и чувствовала — это была клятва. Не просьба.

И если ответа не было… значит, она сама должна стать этим ответом.

Нью-Йорк, Малберри-стрит. Апрель 1923 годаМалберри-стрит начинала оттаивать.

Наросшие за удивительно холодную зиму сосульки стекали каплями на каменные ступени. В прачечных хлопали окна. На углу продавали первые цветы — желтоватые нарциссы в стеклянных банках, пахнущие холодной водой и улицей.

Анжела снова вышла во двор. За последние месяцы она стала незаметной. Умела пройти так, что ее почти не замечали. Но сегодня она была с Лореттой, и девочка держала ее за руку крепко, как за якорь.

— Синьора Россо... — позвала кто-то из окна, — оставьте ребенка у меня. Мне не трудно.— Спасибо, синьора Пеллегрини. Я на минуту, — голос ее звучал мягко, почти ласково.

На углу, возле булочной, стоял Дино — смуглый, в перетянутой жилетке, знакомый по бару. Раньше приносил ящики с вином. Сейчас он курил и смотрел мимо.— Эй, Анжела, — сказал он, не поворачиваясь. — Ты ведь знаешь, кому принадлежал бар Альдо, да?Она кивнула.— Его пока не трогают. Из уважения. Но это — временно. Если не откроешься, бар заберут.

Он выдохнул дым и ушел, оставив после себя запах махорки и холода.

Анжела вернулась домой, неся подмышкой краденую булку. Ее дала продавщица, молча, просто сунув в руки. Никто не говорил вслух. Никто ничего не предлагал. Но все происходило, будто по какому-то тайному сценарию.

В следующий раз ей подкинули в почтовый ящик бумажный пакет с рисом и двумя яйцами. Потом — оставили на пороге пару детских ботинок.

Соседки кивали ей чуть приветливее. Мужчины в шляпах — чуть внимательнее смотрели вслед.

Улица словно проверяла ее.

Не сдастся ли. Не сломается ли. Поняла ли, как тут все устроено.

Иногда по ночам Анжела слышала гудки паромов. Они отзывались в груди глухим эхом. Она стояла у окна и смотрела в сторону реки. Где-то там — Фронт-стрит. Где-то там — все началось. И где-то там все должно было закончиться.

Но не сейчас.

Не пока у нее на руках были две дочери и долг, который она сама себе пообещала выплатить не деньгами.

А чем-то другим.

***

С утра на кухне было холодно. Лоретта кашляла. Вивиан всхлипывала во сне, как будто еще не до конца проснулась. Анжела подогревала молоко, разведенное водой почти пополам — из банки, которую принесла старая синьора Капри. «‎У моего сына корова,» — объяснила она, не глядя в глаза.

Анжела принимала помощь. Но не благодарила.И не жаловалась.

После завтрака она выстирывала пеленки вручную, натирала пол до скрипа, а потом пыталась вышивать — мелкие салфетки, кружевные уголки, наволочки. Иногда ей удавалось продать одну или две — прачечной, аптекарю, даже раз — молодой учительнице, которая сказала: «‎Это как у моей бабушки было».

Вечером — суп из луковой шелухи и обрезков хлеба. Иногда — картофель, если оставался. Девочки ели молча. Лоретта притихла в последние месяцы. Вивиан — напротив, все время искала объятий, как будто тело Анжелы было для нее единственным безопасным местом в мире.

Ночами — затишье.И голоса улицы.Кто-то смеялся за стеной. Кто-то ругался на соседнем этаже. Издалека — стук копыт по брусчатке, редкий автомобиль. В доме напротив кто-то играл на мандолине, неровно, с ошибками.

Иногда она писала письма.Они начинались с «‎Дорогая Лаура» и никогда не доходили до почты.Она рвала их утром, чтобы не осталось следов.

Письма были разными — одни, полные надежды, другие — злости. В одних она просила помощи, в других — предлагала сделку, в третьих — молчала, только ставила дату и подпись.

«‎Ты сильная,» — говорила она себе. — «‎Ты должна быть сильной. Не для себя».

На стене над кроватью висела старая фотография — она с Альдо на пляже. Он еще не носил костюмов. Ее платье трепал ветер, волосы слиплись от соли. Они оба смеялись. Там еще не было долгов, не было страха. Только солнце. Только песок.

Анжела не смотрела на фотографию. Но не снимала ее.

Однажды утром, когда она мыла руки в ледяной воде, Лоретта подошла и спросила:

— Мам, а папа видел звезды?

Анжела обернулась.— Что?— Звезды. Он же теперь там... высоко?

Анжела кивнула.— Видит. Конечно. Каждый вечер.

Лоретта подумала.— А ты ему писала письмо? Чтобы он не скучал.

Анжела села на колени, прижалась лбом к ее животу.— Я ему шепчу. Когда вы спите.

***

На углу снова стояли люди. Те, что не вписывались в обычный пейзаж улицы. Они не кричали, не торговали, не таскали мешки и не пили. Просто были. В светлых костюмах. В чистых ботинках. Без спешки. Пахли мятными сигаретами и дорогим лосьоном, который даже в соседней аптеке не продавался.

Анжела прошла мимо быстро, прижимая к себе сверток — тонкое одеяло, которое несла сдавать в залог. Один из них — молодой, с ямочкой на подбородке, — скользнул по ней взглядом. Не нахально, не вульгарно — внимательно.Как будто он ее ждал.Или уже знал.