Он прижимал к груди культю и поскуливал сквозь зубы, а я смотрел на это непотребство и прикидывал, что именно мне нужно из него вытянуть.

Я шел в сторону постоялого двора, а где-то за спиной разгорался пожар. Ничего страшного — выгорит только один дом. У соседей — каменный, да и стоит он далеко. А на сквер огонь в феврале перекинуться не должен.

Рочевского я убил не сразу — сперва как следует поспрошал. Привязал к креслу ремнями, что нашел в комоде: туго, по рукам и груди, чтоб не дергался. Культю перетянул тряпкой, чтоб не истек раньше времени.

— Ну что, Иннокентий Максимович, — сказал я спокойно. — Ваша версия театральной постановки закончилась. Теперь режиссер — я, и сценарий мой. Кто заказчик, уважаемый?

Он поначалу попытался юлить, но, поняв мой настрой, а также увидев, как я поднял руку — и на пол из ниоткуда вывалилось тело бугая, — поплыл.

— Рубанский, — выдавил он.

«Вот и приехали», — подумал я тогда.

Сам Рочевский, по его словам, всего лишь «посредник», главным в дуэте был Шнайдер. Якобы именно он все и решал с Рубанским, а Рочевскому оставалось «исполнять поручения» да «держать связь».

— А откуда поручения? — спросил я.

— Через Шнайдера… — прохрипел он. — Он… он сейчас в Ставрополь уехал. С докладом. К Рубанскому… Я… я не знаю больше ничего! Клянусь!

Час от часу не легче.

Значит, этот «ученый» прямо у меня перед носом — всего лишь очередная гребаная прокладка. Сколько их за полгода я уже повидал, скоро считать перестану.

Но кое-что полезное Рочевский все-таки сделать успел. По крайней мере, под угрозой повторить судьбу своего мажордома Петра он начал рассказывать про тайники.

Их оказалось три.

Первый — за фальшпанелью внизу книжного шкафа. Там лежали кредитные билеты. Пересчитал прямо на столе — шестьсот пятьдесят рублей.

Второй — в облицовке камина, под съемным кирпичом. Серебро — семьсот двадцать рублей. И отдельно — золотые империалы, сто пятьдесят. Плюс кошель на самом Иннокентьевиче — сто сорок восемь рубликов.

Третий — под половицей возле кабинета, ближе к стене, чтобы добраться пришлось ковер отогнуть. Там были бумаги: записная книжка в кожаном переплете, пухлая, исписанная мелким почерком, и какая-то папка. Рочевский сипло пояснил, что это его «описания поисков всех шашек с клеймом» и заметки по каждому случаю за несколько лет. Вот это уже и правда интересно.

Я уже убрал деньги и документы в сундук, когда заметил несоответствие. Постучал костяшками по дну — звук пустоты.

Рочевский, поняв, что я делаю, тяжело вздохнул и отвел взгляд.

— Ага… — сказал я и перочинным ножом поддел доску.

Тайничок оказался с двойным дном. Я выудил сверток и начал разворачивать. А когда понял, что это, то чуть не сел на пол.

Это была одна из шашек, которую, видать, Рочевский не передал Рубанскому. Ту самую, что он нашел восемь лет назад, — или другую, уже не столь важно. По виду — почти точная копия совсем недавно переданной Семену Феофановичу. Не знаю, была ли она ей парой, или принадлежала другому роду из выучеников Алексея Прохорова — гадать можно долго.

Выходит, у меня теперь четыре шашки с клеймом. Плюс одна — в надежных руках Турова. А значит… значит, Рубанский, или тот, кто за ним, оказался от своей цели еще на шаг дальше.

Рочевский застонал и заскулил, начал причитать, извиваясь в кресле.

Потом я занялся трофеями, которые будет тяжело опознать. Какая-то мелкая домашняя утварь, даже по кухне прошелся по посуде. Колотовым часть отдам, да и у Аслана скоро свой дом будет — затарился основательно. Не брал только вещи с явными клеймами, остальное — почитай все греб, Аленке приданное собрал, любо-дорого смотреть.

Порадовали пара кило кофе в зернах, зеленый чай в мешочке и три плитки шоколада в интересной этикетке с надписью на русском: «Шоколад М. Конради».

Нашел удобный дорожный саквояж с замком, пару брючных ремней, теплый шарф, перчатки, неприметный ножик, пару фляжек. Еще один Лефоше, винтовку Шарпса — такую же, как у меня — и отменную охотничью двустволку. На ней была латунная пластинка с гравировкой, но тут я решил: потом заменю или просто собью накладку и буду пользоваться.

Затем прошелся по библиотеке. И да — она и вправду была знатная.

Взял себе толстенный атлас с картами, пару томов исторических трудов с закладками, несколько подшивок с заметками и описаниями Кавказа. Одну книжку про Кавказские Минеральные Воды — тонкую, но с четкими схемами и названиями мест. Еще попалась детская книжка со сказками — ее Машеньке Аленка будет с удовольствием читать. Для нашей непоседы — самое оно.

Огляделся еще раз и решил: хватит. Следы надо заметать. Их было много: и на ковре, и на стене возле кресла — пятна крови. Ну и пальцы правой руки Иннокентьевича, раскиданные в стороны. Да и самого этого искателя древностей живым оставлять никак нельзя.

Пришлось отправить его к праотцам. После чего с помощью сундука перетащил оба тела в спальню и вывалил на кровать, как мешки.

На кухне, когда собирал трофеи, нашел два бидона керосина. В каждом, как водится, по четыре штофа — то есть литров по пять.

Один я вылил на перину и занавески в спальне, другим хорошо прошелся по залу, особенно по местам, где была кровь, и по тому, что должно замечательно гореть. Для тяги приоткрыл форточку, у камина выдвинул заслонку.

Поджег в двух местах, пару секунд постоял, убедился, что все схватывается, и пошел к выходу. Хан спикировал ко мне с крыши, я достал кокон и посадил птицу внутрь. Вообще его маневр со стеклом в почти полной темноте для сокола — настоящий подвиг, за что я ему уже вслух спасибо сказал.

На улице было свежо. Плохо только, что от меня, как ни крути, тянуло дымом и керосином. Поэтому я быстро умылся снегом, сменил кожушок на старенький тулуп из схрона Студеного и на всякий случай шапку. Была у меня еще одна — рыжая, похоже, из собачьего меха.

Я шел с чувством хорошо проделанной работы в сторону постоялого двора и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за сегодня могу нормально выдохнуть. Кажется, на какое-то время будет передышка. Пока Рубанский не найдет себе нового выродка в помощники.

Хотя кого я обманываю.

Найдет. Такие всегда находят.

Я усмехнулся в темноту:

— Эх… кто же ты такой, северный олень…

В субботу, 16 февраля 1861 года, я проснулся от колокольного звона. Недолгий, но в качестве будильника сработал отлично. Поспал я сегодня знатно, и о подъёме с первыми петухами речи не шло. Глянул на часы и понял, что уже девять утра. Лежанка Аслана пустая — значит, он уже встал и спустился вниз. Похоже, вчера я вымотался крепко, и физически, и морально, так, что мой тринадцатилетний организм потребовал полноценного сна и взял своё сполна.

Вышел во двор умыться и огляделся. Небо сегодня удивительно чистое, голубое, яркое, сочное — прямо праздничное. Разве что Машук слегка затянут дымкой, будто ему всё равно, что там небесная канцелярия людям на этот субботний день запланировала.

По меркам истории совсем недавно, меньше века назад, обрушился свод на юго-восточном склоне этого «бывшего» вулкана. Появилась воронка с подземным озером, а у подножия образовалось множество выходов минеральных вод. Это, собственно, и стало причиной возникновения курорта Пятигорск в начале этого века.

Я прорубил топором, лежащим возле бочки, лёд на поверхности, умылся ледяной водой — сразу взбодрился и окончательно проснулся. Начал делать небольшой разминочный комплекс.

— А вот ты где, Гриша! Здорово ночевал?

— Слава Богу, Аслан! Выспался на неделю вперёд, — улыбнулся я. — Спасибо, что не поднял, как обычно.

— Ну дык, гляжу — не встаёшь, подумал, что и отдохнуть тебе полезно будет, — вздохнул Аслан. — А то, чем чёрт не шутит, еще загонишь себя.

— Всё, — подошёл я, хлопнув джигита по плечу, — всё будет хорошо, братка.