И снизу вверх пробил тому кулаком прямо в бороду.

Челюсть Митяя не была готова ко встрече с моим кулаком. Да и место, куда бить, я выбирал сознательно. Он покачнулся и стал заваливаться на стол спиной.

Нож выпал из его правой руки и звякнул на полу. На миг в трактире повисла тишина, слышно стало даже треск дров в печи.

Второй, в потертом пальто, встряхнув башкой, дернулся с места — то ли Митяя подхватить, то ли меня пырнуть. Глаза у него были пустые, пьяные.

Я шагнул навстречу, уперся ладонью ему в грудь, будто отталкивая, и сразу, коротко, без замаха, пробил в горло. Не насмерть, а чтобы угомонить. Тот захрипел и согнулся, хватаясь за кадык.

Помню, как после такого же удара в станице казачий суд собирали и меня еще обвинить пытались. Поэтому сейчас я силу рассчитал. По крайней мере, удар контролировал четко.

Первый на удивление быстро стал подниматься на ноги, отталкиваясь локтями от стола. Правда, глаза у него расходились в разные стороны.

Я схватил табурет, стоящий рядом, за одну ножку и опустил уроду на голову. Табурет, гад, крепкий оказался, даже не треснул, а вот этот гаврик сел на задницу и потом безвольно завалился на спину.

— Полежи, отдохни, болезный, — сказал я тихо. — Никуда не уходи.

У самого неприятно потянуло ногу — видимо, напрягся неудачно или еще чего. От этого поморщился.

Увидев, девушка ахнула, прислонив ладонь ко рту.

Никодим Алексеевич выскочил из-за стойки, раскрасневшийся, злой.

— Ах вы ж… — выдохнул он и тут же осекся, глядя на валяющихся. — Митяй! Да ты вконец сдурел⁈

Купцы, да приказчики за дальним столом уже шустро завершали трапезу, прятали глаза и, подхватив шапки, потянулись к выходу. Никто тут свидетелем быть не хотел. Да и, скорее всего, знали этих ухарей и предпочитали просто с ними не связываться.

— Никодим Алексеич, — сказал я, кивнув на нож под лавкой, — заберите железку, пока кто-нибудь не поранился.

Хозяин наклонился, вытащил нож и помрачнел.

— Их бы вообще сюда не пускать… да кто ж мне даст-то, — пробормотал он.

— Это шавки Студеного? — спросил я, уже зная ответ.

Никодим только губы сжал и глянул на дверь, будто ждал, что сейчас кто-то еще войдет.

— Его, его, — прошипел он. — Эти двое тут как у себя дома. Сядут, выпьют — и, почитай, всякий раз начинается… А коли не нальешь — так… — он махнул рукой, не договорив. — И городовые с ними сладу не имеют. Кажный раз выкручиваются, паразиты!

Я посмотрел на лежащих на полу и прикинул, как поступить дальше.

— Никодим Алексеич, есть кого в Горячеводскую послать? К атаману Степану Игнатьевичу Клюеву?

— Так могу, Саньку вон пошлю, племяша своего, он мигом.

Я присел за стол, достал листок бумаги и быстро набросал записку для Клюева: так, мол, и так, подельники Студеного схвачены в трактире, надо забрать и по тому же делу с выселками их провести — авось чего удастся выведать.

— Вот, держите. Пусть Санька ваш атаману передаст. Он казаков пошлет — заберут этих нелюдей. Ну и, думаю, после того нескоро вы их увидите, а может, и вовсе… — я улыбнулся, закончив.

Видать, улыбка моя сказала очень многое. Взрослый трактирщик, протянувший руку за запиской, даже шаг назад сделал, потянулся было перекреститься, но, похоже, опомнился и взял себя в руки.

— Санька! Где ты там, черт тебя дери⁈

— Ась, дядька Никодим? Чего стряслось-то?

— Вот держи бумагу, дуй в правление, в Горячеводскую. Передашь атаману Клюеву Степану Игнатьевичу. Все понял?

— Чего уж там… — Санька не очень довольно скривился, но записку взял. Видно было — бегать по холодку ему вовсе не улыбалось.

Девушка все это время стояла у печи, прижимая к себе корзинку.

Глаза у нее были большие, испуганные, но держалась она удивительно ровно, старалась робость не выдавать. Смотрела то на меня, то на трактирщика.

Мы вместе с Никодимом перевернули обоих дебоширов на живот и связали им руки за спиной. После этого я выпрямился и повернулся к причине неадекватного поведения двух этих бабуинов.

Она благодарно посмотрела на меня.

— Спаси вас Христос… — тихо сказала она.

— Да ладно вам, барышня, — буркнул я. — Присядьте лучше.

Она смутилась, но кивнула.

Я показал ей на столик у стены, где у меня еще чайник не остыл.

— Сюда, прошу.

Она села на краешек лавки, аккуратно поставила корзинку рядом. Руки у нее слегка подрагивали.

— Никодим Алексеич! — окликнул я. — Нам бы еще чайку. И по куску пирога с ягодой, ежели имеется.

— Сей момент устроим, — отозвался хозяин хрипло. — … и спасибо тебе, казачонок. Только… — он не договорил, махнул рукой, взглянув на распластавшихся на полу бандитов. Мол, сам понимаешь.

Я все понимал.

Чай принесли быстро. Пирог был еще теплый. Девушка взяла маленький кусочек и стала есть так аккуратно, будто воробышек клюет.

Но я видел, что она голодна — просто старается того не показывать.

— Может, шурпы вам? — спросил я. — Я вот только перекусил, и скажу вам — шурпа у Никодима Алексеича замечательная.

Она сразу мотнула головой:

— Нет… благодарю. Я… я не могу. Мне и так… — она опять смутилась, опустила глаза.

Я не стал давить.

— Как вас звать, барышня? — спросил я, чтобы перевести разговор.

— Софья, — ответила она после паузы. — Соней зовут… дома.

— А меня Григорий. Гриша.

Она кивнула и чуть улыбнулась.

— Вы… вы ведь из станицы? По говору слышно.

— Угу, из Волынской, — сказал я, жуя пирог. — А вы к Никодиму Алексеичу по делу, верно?

Соня снова прижала ладонью край корзинки.

— Да. Мама моя… она у него белье стирает. А я помогаю. Вот и принесла, — она кивнула на корзинку. — Чистые полотенца. Думала — быстро отдам и домой. А тут такое…

— Вы, Софья, не переживайте, — сказал я. — Эти, — мотнул головой в сторону, — больше вам неудобств не доставят. Думается, скоро казаки Горячеводские их заберут. А там решат, куда таких девать. Ежели грехи серьезные имеются — пойдут кандалами звякать. Ну или взашей из города погонят, это уж как атаман решит. — Я отпил из кружки терпкого чая.

— Значит, мама ваша прачкой работает? — спросил я, глядя на Софью.

— Да… — она вздохнула. — Стирает, гладит, штопает. А я помогаю, как могу.

Она тяжело вздохнула еще раз:

— Батюшки не стало… — добавила она тише. — Два года уж минуло. У него лавка на базаре была… небольшая, но доход имел. И жили справно, все в доме было.

— А после… — Софья смолкла, глянула куда-то в сторону, чуть прикусив губу. — История там такая… что лишились мы той лавки.

— Кто-то забрал? — спросил я прямо.

Она вздрогнула от такого вопроса.

— Купец один… — начала и снова запнулась. — Предложил выкупить, как батюшки не стало… мол, «женскому уму торговля не под силу», «долги там»… И… — она замолчала, пальцы сжали край платка, костяшки побелели. — Расписки долговые нашлись, будто батюшка денег взаймы брал. А мы-то и не ведали о том. Ой, и зачем я вам это рассказывать стала…— смутилась она.

Я и без продолжения понял, что произошло.

Софья подняла на меня глаза, и, кажется, испугалась, что я начну расспрашивать дальше.

— Ладно, — сказал я мягче. — Не хотите — не говорите, я не настаиваю.

Она коротко кивнула, благодарно, и вздохнула.

Я, допив чай, задумался.

Деньги ей сунуть — она точно не возьмет. Да и я бы на ее месте не взял. Некрасиво это.

А помочь по-человечески хотелось. Не знаю, что меня так зацепило, но этой милой девушке прямо захотелось прийти на помощь.

Я уже открыл рот, чтобы спросить подробности про того расторопного купца, как дверь трактира распахнулась, и в зал вместе с морозом влетел шум улицы.

Снег с сапог оббили о порог, кто-то ругнулся, и над всем этим гамом раздался зычный голос:

— Здорово дневали, Григорий!

Я повернул голову — и узнал знакомца.