Лукьян стоял в дверях, высокий, чуть сутулый, усы щеткой. За плечом еще двое Горячеводских казаков.

— Слава Богу, Лукьян, — ответил я, поднимаясь. — Быстро вы.

— Атаман велел — вот мы и здесь, — хмыкнул он, улыбнувшись, и перевел взгляд на пол. — О-о… вот эти ты нам подарочки приготовил?

— Ага, Лукьян, забирайте гостинцы. Поспрошать их надобно по делам Студеного, может, чего дельного выложат.

Никодим Алексеевич, который до этого рядом топтался, оживился, как только увидел казаков.

— Забирайте их, Христом Богом прошу, — выдохнул он. — От этих иродов житья нет. Через день, да кажный день, вытворяют тут черт-те что.

Лукьян подошел ближе, присел над Митяем, заглянул тому в лицо.

— Знаю я этого, — сказал он негромко. — Шнырь этот возле Студеного крутился, пока того не прихлопнули.

Он сплюнул в сторону.

— Да только раньше прижать их у нас не выходило, — добавил он. — А теперь по делу тебе известному, Гриша, думаю, и их прихватим. А тебя, кстати, атаман просил зайти в правление.

— Добре, Лукьян. Скажи Степану Игнатьевичу, что завтра с утра у него буду.

Казаки подняли с пола бандитов и потащили к выходу.

— Вот и ладушки, — пробормотал я, потер ладони и вернулся за стол.

Софья сидела, выпрямившись, как струна. Глаза уже не метались по углам, но тревога еще не отступила.

— Вы, Софья, белье свое передали? — спросил я, кивнув на корзинку.

Она будто только вспомнила, зачем сюда вообще пришла.

Вздрогнула, глянула в сторону стойки. Там Никодим Алексеевич распекал за что-то запыхавшегося Саньку.

— Сейчас, — сказала Софья и поднялась.

— А, Соня… давай сюда, — позвал трактирщик.

Никодим взял корзинку, вытащил белые полотенца, быстро пересчитал по-хозяйски, вернул тару обратно. Потом, покопавшись в кармане фартука, отсчитал ей несколько монеток и вложил в ладонь.

Она повернулась ко мне.

— Благодарствую, Григорий… за помощь, — сказала она тихо. — Мне пора.

Внутри у меня что-то кольнуло. Поймал себя на том, что смотрю на нее слишком внимательно, аж взгляд отвести не могу. И тут же себя мысленно одернул.

Пубертат, мать его. В этом теле он последние месяцы покою не дает. Но разницу в возрасте с этой девушкой я понимал прекрасно.

Да и мыслей портить жизнь девчонке у меня не было и близко. А вот помочь — хотелось. Хоть чем-то. Хоть, словом, хоть тем, что до дома провожу.

— Софья, давайте я вас провожу, — сказал я и поднялся.

Она вспыхнула:

— Ой, да не стоит… неудобно, право.

— Бросьте, — усмехнулся я. — Мне всего-то тринадцать лет. Я вам разве что в младшие братья гожусь. Какое уж тут неудобство.

Она помолчала. Потом кивнула — еле заметно, но кивнула.

Мы подошли к стойке. Никодим Алексеевич посмотрел с явной благодарностью.

— Ты, Григорий, заходи еще… — буркнул он. — Даст Бог, в следующий раз без этого, — он поднял правую руку вверх и сделал жест, будто лампочку в патрон вкручивает.

— Непременно зайду, — сказал я. — Шурпа у вас уж больно хороша.

Он хмыкнул, видно, было приятно похвалу слушать.

Потом развернулся к столу за прилавком:

— Держи, Григорий, — вытащил большой пирог, увесистый, в тряпице. — С мясом. Только из печи.

— Спаси Христос, Никодим Алексеевич, — сказал я и не стал отказываться, взяв угощение.

Запах от него шел такой, что хоть снова садись да заказывай чай.

— Пойдемте, Софья, — сказал я ей уже мягче.

Мы вышли на улицу. Шум рынка уже стихал. Мимо проезжали возки, скрипя полозьями, слышалась ругань работников торговли, сгружающих товар на подводы.

Софья прижала к себе пустую корзинку.

Мы шли молча.

Не знаю, почему в этот момент я как-то потерялся, но появилась непонятная робость. Вот если кому надо в печень прописать — это Григорий всегда пожалуйста. А тут рядом с красивой, понравившейся девушкой — и язык к небу прилип.

Да что уж говорить, примерно так же и в прошлой моей жизни было. Если женщины, проходящие по пути, попадались, а таких с бесконечными командировками у меня хватало, все было просто: сговорился — и вперед.

А вот если девушка действительно задела что-то в сердце, меня будто подменяли. Бесстрашный воин вмиг становился ягненком.

Только сейчас понял, что эта черта перешла и к Григорию Прохорову. Хотя, возможно, он и от природы таким был — узнать увы уже невозможно.

Дом их оказался относительно недалеко. От шумных рядов базара мы шагали минут десять, пока Софья не махнула рукой в сторону скромного дворика.

Я бросил взгляд на забор и небольшой одноэтажный домик — думаю, на пару-тройку комнат будет. Дом за пару лет без хозяина еще не успел прийти в плачевное состояние, но видно было — кое-что уже требует мужских рук.

Краска на красивых резных наличниках облупилась, сам дом тоже неплохо бы подкрасить. Со своим домом всегда так, я это хорошо знаю.

И в этой жизни уже успел все прелести домовладения ощутить. Да и в прошлой, живя в вологодской деревне, по дому дела находились постоянно: то что-то поправить, подкрасить, залатать. Эдакий круговорот забот. Да и в квартирах, по сути, то же самое, просто люди это замечают лишь по квитанциям от обслуживающих компаний.

Вот и здесь последствия двухлетнего отсутствия хозяина дома были видны невооруженным глазом.

Софья остановилась у калитки и словно выдохнула чуть свободнее.

— Вот… — сказала она и смутилась. — Спасибо вам, Григорий.

Я только кивнул, улыбнувшись, как дверь распахнулась, и на крыльцо вышла женщина в шерстяном платке, который она придерживала красными руками. Они сразу выдавали ее ремесло.

Из-за ее спины показался мальчишка лет десяти. Худой, нос острый, глаза бегают по сторонам.

— Соня, вернулась наконец! — женщина глянула строго, но в голосе звучало облегчение. — Ты где это так долго?

Софья шагнула ближе.

— Мам… там… — она запнулась и посмотрела на меня. — Это Григорий. Он… проводил меня и помог в трактире… Там… — она запуталась в словах и махнула рукой. — Я потом расскажу, маменька, — щеки у нее вспыхнули.

Женщина перевела взгляд на меня, прищурилась слегка.

— Благодарствую, — сказала она наконец. — А то нынче кругом всякое творится.

— Да что там, — буркнул я. — В трактире небольшой скандал вышел, ничего особенного.

— Это брат ваш? — спросил я у Софьи.

— Ваня, — тихо ответила она. — Иван.

— Вань, поди-ка сюда, — сказал я, поманив его пальцем.

Он сперва глянул на мать, та кивнула — и пацан подскочил ко мне.

Я сунул ему в руки завернутый в тряпицу пирог, которым меня угостил Никодим Алексеич.

— Держи. От Никодима Алексеевича гостинец. Чаю с мамой и Софьей попьете.

Иван сначала, кажется, не поверил. Потом, держа в руках, принюхался и расплылся в улыбке.

— Благодарствую… — выдохнул он.

— Не стоило, Григорий, — сказала Софья, видно, удивившись моему поступку.

— Стоило. Лишним к столу не станет. А пироги у Никодима Алексеевича добрые.

— Спаси Христос, Григорий, — сказала девушка.

— Всего доброго, — слегка склонил я голову, прощаясь со всем семейством.

— Храни вас Бог, — отозвалась мать с крыльца.

Я развернулся и пошел обратно, чувствуя за спиной их взгляды.

Иван, видать, уже сунул нос в тряпицу и жевал кусок, продолжая улыбаться. Отойдя шагов на пятьдесят, я еще расслышал, как его одернула мать.

Сам же я шел, не спеша, размышляя о произошедшем. Приятное мимолетное знакомство с Соней принесло что-то новое в мою беспокойную жизнь. Эх, где мои семнадцать лет… как там у Владимира Семеновича пелось.

«Ничего, все у меня еще впереди», — подумал я, продолжив путь.

На постоялом дворе было тихо, пока с крыши на меня не спикировал один пернатый разведчик.

— А, Хан, это ты тут развлекаешься?

— Видишь же, перчатка не надета, а один черт прыгаешь! — Проворчал я. — А черкеску я тебе опять порвать не дам. Сколько уже изодрал! Соскучился? Эх…

Я глянул по сторонам — никого.