Решили с атаманом не откладывать. Прямо тут вместе письмо Афанасьеву составили. Я тут же и свою записку накатал, да приложил. Просил посодействовать в этом вопросе от себя лично. Ну и в двух словах описал, что до станицы добрался нормально, своими делами занят.

В переписке о каких-то тайных делах, тем боле о таких, которыми занимается штабс-капитан, лучше не писать. Конечно, письма от атамана вряд ли кто читать вздумает, но, как говорится, и на старуху бывает проруха, да и правила особые есть. Мне и самому не улыбается за это потом от Афанасьева втык получить — а он может, это я точно знаю.

Выйдя из станичного правления, сразу к дому не пошел, решил немного прогуляться по станице, да воздуху морозного глотнуть. Думаю, не так уж и много времени осталось до того, как вся эта зимняя красота уйдет, сменившись слякотью и грязью, а там уже и зеленой травкой.

От площади пошел по одной улице, особо не планируя маршрут. Как-то оно само получилось, что ноги привели меня в довольно шумное место — к кузнице.

…Уж так сложилось, что с кузнецом нашим не очень много доводилось общаться. Всего несколько несложных заказов делал у него.

Я остановился у входа, послушал уверенные удары о наковальню. Потом толкнул дверь.

Кузнеца звали Платон Емельянович Соколов. Казак лет под сорок, широкий, жилистый. Руки — будто две кочерги, пальцы в мозолях, взгляд тяжёлый, пристальный.

Знаю, что мастер он отличный. Простые дела берёт охотно, а их у станичников хватает: то подковы, то скобы, то оглоблю выправить, то замок на амбарную дверь починить. Вот только за «новинки» он хватался с неохотой — загружен шибко, да и характер такой: сперва уверен должен быть, что не дурь какую просят.

В кузнице было жарко, как в бане. Дым и угольный дух забивали нос, воздух словно дрожал, а от горна шел жар. Платон Емельянович, не отвлекаясь сунул заготовку в горн, повернул голову и коротко кивнул.

— Здорово дневал, Григорий, — буркнул он.

— Слава Богу, Платон Емельянович. Не помешал?

— Ну как видишь — не дурака валяю, — хмыкнул он. — Ты ежели по делу, так говори. Только быстро. Мне пока железо не дойдёт — болтать некогда.

Я кивнул и постоял молча, глядя, как он вытащил раскалённую полосу, положил на наковальню, пару раз ударил и прищурился, проверяя что-то.

— Ну? — бросил он, даже не глядя.

— Заказ небольшой хочу оставить, — сказал я.

Платон Емельянович остановился на миг, поднял тяжёлый взгляд.

— Опять чего эдакое? — спросил он, будто заранее меня раскусил.

— Полезное, — ответил я. — И в хозяйстве пригодится, и в дороге.

Он фыркнул.

— У тебя всё «полезное». А потом о твоих придумках пользительных вся станица языком чешет, кто хохочет, кто дивится.

Я только усмехнулся и не стал спорить.

Пока он заканчивал с заготовкой, я терпеливо ждал. Наконец кузнец сунул металл в воду — зашипело, пар поднялся. Потом сполоснул руки в рукомойнике, лицо омыл, вытерся полотенцем и встал напротив меня. Сначала серьёзно глянул, потом вдруг смягчился.

— Ты, вьюнош, не тушуйся чай, — сказал он. — И не обижайся, что бурчу. Работы невпроворот. А ещё… — он чуть прищурился, — за Ульянку Тарасову тебе спасибо. Крестницей мне она выходит. Знаю, что лишь благодаря тебе девка вернулась к отцу и к матери.

— Да какая там заслуга, — отмахнулся я. — Повезло просто.

— Не прибедняйся, — буркнул он. — Так чего надобно?

Я подошёл поближе.

— Мне нужна одна железяка… простая, — сказал я. — С виду — мелочь. А вот пользу немалую принесет. Да и не особо сложно сделать ее, думается мне.

— Ну-ка, — он поднял бровь.

Я вытащил обрывок бумаги и начал чертить прямо на наковальне. Эскиз — так себе, но суть в общих чертах ясна.

— Вот гляди. Скоба такая, крепкая, здесь отгибается, а тут защелка. Нужно чтобы открыть только руками можно было. Удобно, если хочешь что-то пристегнуть к сбруе, например, а потом быстро сбросить. И чтобы защёлкивался быстро — раз! — и держит. А надо сбросить груз — раз! — и снял, без возни с узлами.

А показал я ему простейший карабин. Уже несколько раз в горах, в переходе нехватку его ощущал, да и сейчас, когда лес на дрова таскали. А тут глядишь Соколов и продавать такие сможет, если освоит.

Кузнец наклонился, посмотрел.

— Это ты для саней? — спросил он.

— Для саней, для телеги, для вьюка, — кивнул я. — В лесу вот стволы таскали — то узел затянулся, то верёвка намокла, то рука мёрзнет. А так — быстро две петли на концах веревок связал, и вот такой приспособой закрепил надежно.

Платон Емельянович молчал, разглядывал эскиз. Потом ткнул пальцем.

— Тут слабое место, — сказал он. — Сломать может, если рывок хороший.

— Вот и надо, чтобы не поломалось, — ответил я.

Он усмехнулся, уже по-доброму.

— Упрямый ты, Прохоров.

— Есть такое.

Он прошёлся по кузнице, будто прикидывал в голове материал, размеры, как форму выгнуть из прута. Потом вернулся.

— Сделаю, — сказал он коротко. — один сперва, проверишь, да коли понравится то скажешь сколько тебе таких надобно.

— Благодарствую, — кивнул я. — А сколько должен буду?

— Давай сорок копеек возьму за первый, а там погляжу сколько хлопот с твоей придумкой, глядишь следующие подешевле выйдут.

— Добре, Платон Емельянович!

Я уже собирался уходить, но остановился и, не удержавшись, добавил:

— Платон Емельянович… а если я ещё чего придумаю — полезного — можно к вам?

Он глянул на меня устало, но в глазах все-таки какой-то интерес появился.

— Коли по делу да с умом, да сам руками покажешь, что делать надо… тогда приходи, — улыбнулся кузнец.

— Договор, мастер!

Мы ударили по рукам. Рукопожатие у него было крепкое.

Вышел в мороз и вдохнул свежий воздух полной грудью после кузницы было особенно приятно. Голова чуть прояснилась. Ну вроде с кузнецом контакт налаживается. Если Соколов, как говорят и вправду окажется мастером с золотыми руками, то дел мы с ним наворотим много. Характер у него, конечно, не простой, ну уж какой есть. А карабин тот сделать мне давно хотелось, а сейчас раз уж ноги принесли сами, то решил попробовать таким образом начать контакт с мастером устанавливать.

Если он сможет вещь толковую сладить, то можно попробовать такие в Пятигорск на продажу возить, вон к тому же оружейнику. Он ведь не только по стреляющему, да режущему. У него в лавке и приспособления разные продаются. Вон мне рюкзак у него купленный до с их пор еще служит, и я им полностью доволен. Так может и карабины те от Соколова на продажу поставит.

Я свернул на улицу, выходящую на площадь, и вдруг увидел у станичного правления незнакомых людей. Возок стоит аккуратный, городской точно. Рядом двое мужчин в пальто и перчатках. У одного под мышкой трость. Это, видать, в наши пенаты дворяне какие пожаловали.

Я сбавил шаг, держа дальнюю сторону улицы, проходя мимо. Старался не пялиться, какая мне, казалось бы, разница, что они тут забыли. Все равно станичники скоро разболтают.

Поравнявшись с этими франтами, повернул голову в их сторону — и мой взгляд встретился с одним из них. Сначала он смотрел на меня каким-то пустым взглядом, но только первые пару секунд. Затем встряхнул головой и широко улыбнулся с каким-то оскалом. Будто нашел то, что искал.

Взгляд этого напыщенного дворянина мне сразу не понравился. И эта улыбка — чистый волчий оскал. Я прошел мимо, не ускоряя и не замедляя шаг. Вид сделал, будто мне до них дела нет. Но внутри был собран как никогда: чуйка подсказывала, что явились эти субчики по мою душу.

Краем уха уловил обрывок разговора — говорили вполголоса:

— … атаман выйдет?

— Должен. Мы с рекомендательным письмом.

Рекомендательное письмо, значит. Уже не просто «посмотреть на Волынскую» явились. Сами по себе они тут прав никаких не имеют, без протекции. Очень уж любопытно, кто им это письмо выдал. Если из какого-нибудь гражданского ведомства Ставрополя или Пятигорска — одна история. А вот если от начальства Терского войска — совсем другая.