— Спаси Христос, Гриша… — только и сказала она.

Я потрепал по вихрам пацанов и отправился домой.

Еще издали услышал, как Аленка Машу отчитывает — успела уже эта проныра что-то натворить.

Дома подозвал девушку:

— Алена, присядь на минутку.

— Слушай, — сказал я. — Придумка у меня одна есть. Там кое-что сшить нужно. Возьмешься?

Глаза у нее сразу блеснули интересом.

— Что пошить-то надо? — кивнула.

Я достал сверток белой плотной хлопчатобумажной ткани, купленной в Пятигорске.

— Надо мне белый халат, — сказал я. — Такой, чтобы зимой в снегу можно лечь — и не видно. Или издалека плохо разглядеть. Поняла?

— А зачем тебе такой? — удивилась Алена.

— Дык, разные случаи бывают, — пожал я плечами. — Порой надо тихо мимо пройти, чтобы враг тебя и не приметил.

Она кивнула.

— Вот гляди, — развернул я листок, где набросал простой рисунок. — Я «халат» так, для понятности назвал.

— Нужны штаны широкие, чтобы поверх обычных надевать. И куртка по длине почти как черкеска. Рукава — вот так, — показал я. — Здесь капюшон, чтобы накинуть на голову, и чтоб папаху скрывал.

Алена внимательно изучила рисунок.

— Думаю, справлюсь, Гриша, — сказала она.

— Добре.

Она забрала листок и унеслась к себе, уже по дороге что-то прикидывая.

Часа через два мы с Асланом и Пронькой пошли к Якову Березину. Узнав, к кому я собрался, оба увязались за компанию. Яков Михалыч, увидев меня, сразу просиял.

— Ну, казачонок! Здорово! — сказал он и так хлопнул по плечу, что я слегка присел. — Сказывали мне про твои выкрутасы.

— Слава Богу, жив, — буркнул я. — Да какие там выкрутасы, Михалыч, так… мимо проходил, — махнул я рукой.

— Ага! — заржал он. — Ежели ты куда пошел, так за тобой уже телегу пора отправлять.

— Какую еще телегу? — удивился я.

— Дык, тела супостатов-то вывозить как-то надо. На телеге сподручнее, — подмигнул он. — Ведь ты, шельма, куда ни сунься — обязательно мимоходом варнаков да горцев бешеных по дороге жизни лишишь.

— Да ну тебя, — отмахнулся я. — Не смешно вовсе. Я человек мирный, Михалыч. Меня не трогают — и я стороной обойду. Самому уже все эти головомойки — во где! — провел ладонью по горлу.

— Да, да, смирный ты наш… — улыбнулся он.

Я не стал дальше подпевать его балагурству, а достал разгрузку. Кожа потемнее, чем у моей, сделана на совесть, швы крепкие. Яков взял, примерил — и сразу начал крутиться, словно перед зеркалом.

— Ох ты ж… — выдохнул он. — Удобно-то как, Гришка. Все под рукой. Ну удружил… Сколько я тебе должен?

— Да ни сколько, — сказал я. — Это тебе подарок, Михалыч. За науку твою, которая мне жизнь уже не раз спасала. Так что какие деньги.

Он сначала выпучился, потом махнул рукой:

— Ну тогда, казачонок… За такую плату я по весне буду тебе эту науку вбивать и днем, и ночью! Так что готовься! — ухмыльнулся он так, что я даже на секунду пожалел, что не взял с него денег.

— Ну, вот и ладушки, — сказал я.

Яков еще раз снял разгрузку, снова надел, проверил подсумки, поправил ремни. Видно было — радовался, как ребенок.

— Седмицу ждать пришлось, говоришь? — усмехнулся он. — Шорник дело свое знает.

— Ну, я его немного поторопил, — признался я.

Рядом крутились Пронька и Аслан. Глаза обоих к обновке Михалыча будто прилипли — ждали, когда он наиграется, чтобы и самим пощупать.

— Чего, братцы, глаза выпучили? Любо?

— Любо… — протянул Пронька. — Гляди, как справно все удумано.

— Хорош вам слюни пускать, — сказал я. — Словно девицы на яркие ленты пялитесь. Вам тоже такие заказал, — подмигнул я.

— Да ну… — удивился Аслан. — Прям такие?

Он подошел к Якову, потрогал кожу и расплылся в улыбке.

— Угу. Того же фасону. Как шорник сделает, Степан Михалыч с постоялого обещался с оказией до Волынской отправить. Думаю, через пару седмиц уже сможете примерить.

— Вот это дело! — Пронька распахнул свои лапищи и двинулся ко мне, грозя раздавить в объятиях.

— Но-но-но, Проша, не замай. Хребет не казенный, а тебя косолапого я знаю, — отступил я, улыбаясь.

А Яков все еще не мог угомониться.

Проверял, как может двигаться в новой справе: присесть, лечь, подняться, имитировать перезарядку.

Когда закончил, подошел и обнял меня, оторвав от земли.

— Ну удружил, братец!

— Поставь, окаянный… Ну поставь же, Михалыч…

Пронька с Асланом держались за животы, глядя, как Яков меня, словно мальчишку, по двору кружит.

Жена Якова, услышав смех, тоже вышла — поддержать веселье.

А я, кружась в этом пластунском вальсе и рискуя быть раздавленным ко всем чертям, поднял голову к серому небу — и поймал себя на том, что улыбаюсь.

— Вон, Гриша, это он и есть!

— Что, выходит, все-таки дождались?

— Выходит, что так. Теперь главное — не упустить.

Мы лежали в камнях, скрываясь за заснеженными валунами. Ветер тянул по склону снизу вверх, значит, запах от нас уходил в сторону — и это было нам на руку.

Снег в горах лежал по-другому. Он забивался в щели, в тенистых местах его хватало, а на голых камнях из-за ветра долго не задерживался. Лежать неподвижно было зябко. Мы, конечно, подложили под себя шкуры, но надолго и они не спасали.

Тур стоял на уступе чуть ниже гребня. Большой, плечистый, с рогами, что дугами уходили назад. Шерсть темная, местами покрытая инеем.

Чуть выше по склону, в полутени, виднелись еще силуэты — небольшое стадо сородичей. Кавказские горные козлы стояли, жевали что-то, время от времени по очереди поднимали головы с увесистыми рогами, прислушивались и озирались по сторонам.

Аслан показал пальцем еще раз: мол, вот этот — наш. Я только кивнул и медленно подтянул винтовку ближе. Даже дышать старался тихо, через нос, и лишний раз не шевелиться.

С той ночи, которую мы с Машкой провели в холодном лесу, прошло дней двенадцать. Сегодня уже 25 января 1861 года — день студента, вспомнилось мне, и я невольно улыбнулся.

Жизнь шла своим чередом: тренировки у Феофановича, хозяйственные заботы, отработка стрельбы из «Шарпса». Казалось бы, можно выдохнуть… ан нет. Внутри все равно сидела сжатая пружина, которая никак не могла расслабиться. Словно в ожидании чего-то я все время был на чеку. От этого, признаться, порядком вымотался. Вот и решили выбраться на охоту в горы.

Тур повернулся боком, словно по заказу.

Я подполз на локтях чуть вперед, упер приклад в плечо, ствол положил на камень, чтобы не дрогнул в самый ответственный момент. Палец лег на спусковой крючок. Тут главное — не торопиться, а то долгое ожидание будет напрасным.

Дистанция была немаленькая. И угол не самый удобный для стрельбы. Ошибешься — пуля уйдет в камень, а туры, будто горные черти, взлетят наверх, и ищи их потом по всему хребту.

Я прищурился, поймал мушку, задержал дыхание.

Целиться надо было не в голову — слишком мелкая цель, — а в бок, за лопатку, чтобы оборвать жизнь животного одним выстрелом. Если только ранить, он может уйти, либо вообще рвануть сломя голову и сорваться в ущелье. Лучше всего — ближе к сердцу.

— Ну… давай, — прошептал я сам себе.

Приклад толкнул в плечо, рядом осыпались камушки. Выстрел слегка оглушил, эхо загуляло по ущелью, многократно отражаясь от скал.

Тур вздрогнул, будто от хорошего удара нагайкой по крупу. Сделал шаг, второй. Потом резко подался вперед и… поскользнулся.

Я на мгновение замер, надеясь, что он не рванет в сторону и не свалится в пропасть.

Тур стал перебирать копытами. Медленно, тяжело, будто земля под ним стала мягкой. Он переступил, попытался удержаться, копыта заскребли по камню — и тут уступ кончился.

Я еще надеялся, что чудом удержится, но увы — он сорвался.

Сначала вниз ушла голова, а еще через мгновение вся туша пропала из видимости.

Глухой удар, камнепад, треск. Эхо прокатилось по ущелью, и стадо сорвалось с места.