Силуэты метнулись в сторону, вверх по сыпухе — быстро, уверенно, будто крылья у них выросли. Через секунду на уступе уже не было ни одной животины.

Аслан выдохнул, словно его отпустило.

— Попал, — сказал он тихо.

— Попал, — подтвердил я и осторожно поднялся. — Теперь главное, братка, самим шею не сломать, пока до него доберемся. Надо ж было ему именно с уступа ухнуть, прилег бы на месте спокойно, а… — махнул я рукой, немного расстроившись.

Мы пошли вниз, выбирая ступеньки.

Нога, пострадавшая в схватке с Волком под Пятигорском, уже не болела, но на таком рельефе при невнимательности легко и заново переломать.

На камнях я увидел темные полосы крови и множество ярко-красных капель на снегу. Тур лежал на боку внизу, у каменной полки. Грудь уже не вздымалась, глаза остекленели. Стали спускаться ниже.

Я все равно подошел осторожно и стволом проверил: дури в таком звере хватает, и последний удар копытом или взмах рогами может оказаться последним уже для охотника. Но здесь все было кончено.

Аслан присел рядом, провел ладонью по рогу, будто уважение отдавая.

— Хороший, — выдохнул он. — Мяса будет…

Я посмотрел на рога, на крепкую шею, на темную шерсть, припорошенную инеем. Грациозный горный зверь. Взять такого сможет далеко не каждый. Ну и нашу семью мясом он обеспечит надолго.

— Ну что, — сказал я, — айда разделывать. Согреться бы не мешало.

Я присел на корточки, выдохнул на ладони — пальцы порядком окоченели. Даже теплые варежки не спасали, да и ветер здесь был не такой, как в станице: сухой, злой, пронизывающий.

— Ну что, братка, — сказал Аслан, — готов?

Он вытащил нож — широкий, добротный, с темной рукоятью. Повернул в руке, проверяя клинок.

— Давай, джигит, учи недоросля, — хохотнул я, хотя и сам в общих чертах умел.

Просто видел: у Аслана своя школа. И с такими зверями я раньше не сталкивался. Был бы это лось или медведь — другое дело. Поэтому тут я полностью положился на опыт жителя гор.

Он глянул на меня, прищурился:

— У нас в горах прежде всего зверя благодарят, — сказал тихо. — Если охотятся, то так, чтобы животное не мучилось. А дальше… дальше быстро. Чтоб мясо прибрать и зубастую тварь не приманить.

Аслан присел у головы тура, ладонью провел по шерсти.

— А еще поверья встречал разные. Кто молитву шепчет, кто камень под голову кладет. А у некоторых, говорят, рогами зверя убитого на земле символы чертят — мол, чтобы удача от охотника не ушла. Но это больше старики. Молодые нынче все проще делают, да и стариков знающих мало осталось.

Я молча кивнул. Видно было, что рассказывает он мне о таких вещах, корни которых еще до христианства с исламом уходят — во времена язычества.

Аслан, не мешкая, полоснул зверя под горлом. Кровь теплой струйкой пошла на снег и почти сразу начала темнеть.

— Пускай стечет, — буркнул он.

— Тур он, — пояснил потом. — Самец. Может дух от него крепкий идти. Потому как кровь выпустим, будем лишнее убирать, все по уму.

Подождал немного, пока поток ослаб, потом мы вместе перевернули тушу чуть набок, чтобы удобнее было. Дальше он аккуратно отделил половые органы — без лишних слов, чтобы на мясо ничего не попало.

— Смотри, Гриша, — сказал он, не поднимая головы. — Тут главное пузырь не порезать. Порвешь — потом хоть вымачивай мясо, все равно душок будет.

— Понял.

Затащив тушу на плоский камень, мы стали снимать шкуру, стараясь не повредить.

Аслан ловко вынул потроха. Потом пошла разделка: лопатки, окорока, ребра. Он показывал, где резать, чтобы легко сустав разъединить, а не пилить кость. Нож у него был острый, рука — твердая.

Когда все было готово, мы сложили мясо в мешки и туго перевязали ремнями. Тушу целиком тащить и не думали — так бы не управились.

По живому весу в этом звере пудов семь было, не меньше. После разделки на брата все равно выходило по два пуда, а то и чуть больше. Это только мясо.

— Ну вот, — выдохнул Аслан. — Теперь бы согреться хорошо.

Я огляделся по сторонам. Солнце спряталось в серой хмари, ветер усилился. Мы уже и так провели в горах достаточно. Околели знатно. Отправляться с такой ношей до Волынской, не отогревшись, было бы откровенным безумием.

Да и стрелки на часах уже перевалили за полдень. До темноты до станицы никак не успевали. Самое разумное — разбить лагерь и переночевать.

Мы огляделись.

— Не тут вставать надо, — сказал Аслан, щурясь. — Продует к чертям собачьим.

Мы спустились ниже, за каменную гряду, таща на себе мешки с добычей, часть потрохов, что отобрал Аслан, ну и свою поклажу.

Внизу было заметно комфортнее: с одной стороны — стенка скалы, с другой — валуны, сверху — нависающая «полка», вроде небольшого навеса. Не просторная пещера, конечно, но укрытие годное.

Я вспомнил свою первую пещерку, в которой провел самые первые дни в этом мире.

Тогда казалось поначалу, что жить мне осталось считанные дни. Израненный, в болоте от выродков Жирновского прятался… А как-то выкрутился, выжил — благодаря регенерации нынешней, о которой тогда и не подозревал.

— Гриша! Ты чего там? — выдернул меня из воспоминаний Аслан.

— Да так… — встрепенулся я. — Вот здесь самое то. С трех сторон камень, выход — вон туда. И дым в морду идти не будет.

Аслан буркнул «угу» и стал сгружать поклажу на снег.

Пока он утрамбовывал место, я достал палатку. Колышки забить было непросто — щели между камнями искать приходилось. Но в итоге растяжки натянули так, что ткань не хлопала от ветра. Печку собрал быстро. Трубу вывел наружу, керосинку пристроил внутри.

— Дров жаль мало, — сказал Аслан, выглядывая наружу. — И тут кругом голяк. Камень да снег.

— Ничего, джигит, — сказал я. — Печка немного жрет, на ночь нам хватит. А там — до дому дотянем.

Аслан кивнул и принялся за ужин. Я занялся растопкой. Печка загудела быстро — дрова для нее я доставал из хранилища. Может, горец и удивился бы, но решил для себя: махнет рукой — и ладно.

Он заглянул в палатку:

— Слышь, Гриша… она что, совсем мало ест? Я думал, сейчас ты все дрова переведешь.

— Во как, — усмехнулся я. — Мудреная у меня печка, не бери в голову. Главное — тепло.

— Чудеса, — буркнул он. — Добрая вещь для похода, али охоты, как сейчас… эх…

Я промолчал.

Когда отогрелись, Аслан продолжил возиться с ужином. Достал печень, сердце, еще кое-что, что я вслух предпочел не называть.

— Сейчас покажу, как у нас охотники едят, — сказал он. — Отец учил.

— Давай, повар, — усмехнулся я. — Только без сюрпризов. До нужника, конечно, недалеко, да не май месяц все-таки.

Аслан расхохотался и продолжил.

Воды здесь не было, поэтому промывал он все снегом, времен его растопить, да и топлива на это считай, что не было. Потом тонко срезал лишнее.

— Печень, если правильно сделать, — будет как масло, — сказал он. — А если испортишь — как подошва сапога.

Он разложил кусочки на тряпице, посолил.

Я достал из мешка свои специи — то, что в Пятигорске набрал: черный и белый перец, зиру, еще кое-что. Без фанатизма, чтоб не забить вкус.

Аслан понюхал, приподнял бровь:

— Богато живешь, Гриша.

— Просто люблю вкусно поесть, — буркнул я.

— Говоришь, прямо на печурке твоей готовить можно?

— Угу, сейчас сам увидишь. Очаг тут по уму ежели делать — дров не хватит. А на буржуйке… — я осекся и прикусил губу.

— На какой буржуйке, брат?

— Да так, — выкрутился я. — Сурен печку эту так обозвал. Слово запомнилось.

На печке как раз имелась небольшая «плитка» под котелок или чайник. Мы поставили котелок, плеснули туда немного воды из фляги, бросили пару кусочков сала — на дне сразу зашипело. Запах пошел такой, что животы у обоих моментально отозвались.

Аслан кинул печень, сердце, быстро перемешал ножом, как лопаткой, сыпанул специй.

Палатка тут же наполнилась пряным ароматом. Прям по-домашнему.

— Добре, — сказал он. — И правда справно выходит.