Ехали почти молча. Понимали, что нужно преодолеть максимум, пока полностью не стемнело. Похоже, после того неведомого путешественника, что должен был получить папку от варнаков на постоялом дворе, никто из Волынской в Пятигорск не проезжал: мы четко отметили следы двух верховых и одной заводной лошади.

Солнце село быстро, двигаться стало почти невозможно. При такой видимости лучше не рисковать. Да и беглецы, которые пока о своем статусе и не догадываются, наверняка уже давно выбрали место для стоянки. Лучше самим хорошо отдохнуть и дать лошадям роздых, чтобы с первыми предрассветными сумерками двинуться дальше.

От тракта отошли шагов на двести, в низину, где разросся густой кустарник — он хоть немного прикрывал от ветра. Палатку поставили быстро. Я собрал печку, вывел трубу, и уже скоро из нее повалил дымок. Олег тем временем обихаживал коней, а Яков помогал мне, с интересом разглядывая походную буржуйку.

— Гляди-ка, и правда вещь, — восторженно оценил он печь, когда в палатке стала быстро подниматься температура.

Я поставил котелок на огонь, сперва выложил туда мелко нарезанное сало и дал ему спокойно вытопиться. Шкварки отцедил к краю, а в горячий жир высыпал мясо кабана, порубленное крупными кубиками.

Мясо сразу зашипело, взялось корочкой. Когда сок выкипел, закинул крупно порезанный лук и, помешивая, довел его до золотистого цвета. Посолил, щедро сыпанул черного перца и самую малость шафрана — того самого, с пятигорского базара, для запаха да цвета.

В палатке стоял такой дух, что хоть ложкой черпай. Я долил воды, чтобы она едва прикрыла мясо, дождался закипания, убавил огонь и засыпал пшено. Разровнял крупу, больше не мешая, прикрыл крышкой и оставил доходить.

Яков все это время глотал слюни рядом, уточняя детали по процессу, да и Олег не раз заглядывал — видать, запахи и наружу пробивались.

Уже скоро мы уселись в палатке и наворачивали из мисок мое импровизированное походное творение. Ну, скорее это на кулеш было похоже, уж точно не на плов.

— Вот это дело, — сказал Михалыч. — Ты, Гриша, как погляжу, прям мастак кухарить.

— Братцы… — выдохнул Олег. — Вы меня, коли потребно будет, с собой берите! Я на таких харчах хоть на седмицу в походы готов ходить!

Яков хохотнул:

— Гляди, Гришка, — сказал он, — вот так скорее не пластуном, а кашеваром сделаешься.

Мы вместе посмеялись и, попив чаю, отправились спать, определив очередность караула.

Ночь прошла спокойно. Еще затемно я растолкал Олега, подкинул полешки в остывающую печку. Быстро доели остатки, выпили по кружке горячего чаю, начав собираться при свете керосинки.

К рассвету мы уже шли по тракту. Зябко было, но мы знали, куда собираемся, поэтому одеты были по погоде и двигались в накинутых башлыках.

Когда света стало хватать, чтобы разглядеть дорогу, мы нашли вчерашние следы. И уже через час, чуть в стороне от тракта, в ложбинке заметили слабый дымок.

Яков поднял кулак. Мы спешились, оставили коней с Олегом и вдвоем стали подходить, стараясь не выдать себя шумом.

Подкрались почти вплотную. Двое путников возились у костра — видно, только-только разожгли и пытались согреться. Один, коренастый, в овчинном полушубке, яростно тер руки и приговаривал:

— Ну и холодина!

Второй, повыше и поскладнее, держал у рта железную кружку. Только не пил — мычал что-то невнятное и дергал головой.

— Ты чего? — обернулся коренастый. — Додумался из железной кружки на морозе испить, дурень?

— У-у, — мычание было ответом.

— Да ты ее с губой оторвешь так! — рявкнул первый. — Ну-ка, дай сюда…

Он потянулся к кружке, но высокий отшатнулся.

— Хрен ты ее руками отогреешь, а если дернуть — кровищи будет много, — фыркнул коренастый. — Давай лучше помочусь на нее, чтоб отошла.

Высокий, услышав про такой метод лечения, дернул кружку с силой и заорал — видать, кусок губы и впрямь остался на металле. Губы у него окрасились кровью, которую тот начал сплевывать.

— Дурак ты, — просипел высокий обижено. — Мочиться он собрался…

Коренастый захохотал, а я невольно улыбнулся. Яков рядом, глядя на эту комедию, тоже хохотнул. Оба путника резко обернулись в нашу сторону с округлившимися от удивления глазами.

— Вы еще кто такие? — набирая властности в голосе, спросил коренастый.

А высокий, с раненой губой, метнулся вправо — туда, где лежало его ружье.

Яков Михалыч поднял свою английскую винтовку, упер приклад в плечо. Ствол смотрел высокому ровно в грудь.

— Стоять, — сказал он спокойно. — Еще шаг — и ляжешь прямо тут.

Высокий замер, но руку все равно упрямо тянул. Кровь с разорванной недавно губы стекала по подбородку.

Я рванул вперед и, ударив сапогом, отбросил ружье подальше, в сугроб, наведя на него ствол револьвера.

Высокий ругнулся и ладонью стер кровь с губы, размазав ее по лицу.

— Тихо, — сказал я.

Коренастый окаменел, глядя то на меня, то на Якова.

— И чего же вы, господа хорошие, так быстро из Волынской рванули? Не дождались своих подельников? — обратился Михалыч к коренастому, не отпуская винтовку.

Тот сглотнул:

— Мы… мимо ехали…

— Мимо, — повторил Яков. — Но должны были бумаги в одной папке забрать, да вот умотали «купцы» ваши раньше времени. Неувязочка вышла?

Коренастый дернулся, глаза забегали, будто выход искал.

— Мы… не знаем ни про какие бумаги, — буркнул он, пытаясь говорить уверенно.

Яков даже не улыбнулся. Только перекинул ремень винтовки через плечо, вынимая револьвер из кобуры.

— Имя, — сказал он.

— Федор Арнаутов, — выдавил коренастый.

— А ты? — Яков кивнул стволом на высокого.

— Павел Шемяка, — сплюнул тот и тут же поморщился.

— Федор Арнаутов, Павел Шемяка, — повторил Яков, будто запоминал. — Откуда?

— Из Ставрополя, — ответил Федор быстрее, чем хотелось бы. — Мы… не при делах.

— При каких делах? — спокойно уточнил Яков. — Уж не с Мишей ли Колесом дела ваши?

Федор зло зыркнул.

— Нечего глазами стрелять, — сказал я ему. — Что в той папке?

Арнаутов лишь поморщился, и я по его виду понял, что он не из варнаков. Одет прилично, держится сдержанно, манера разговора другая. Значит, дело серьезное. И что-то мне подсказывало: оно уже касается одного штабс-капитана, которого я бы с удовольствием еще хотя бы пару месяцев не встречал. Нет, относился я к нему хорошо, но встречи наши каждый раз заканчивались каким-нибудь геморроем.

И мне все это сразу не понравилось. Я отвел Якова чуть в сторону, так, чтобы эти двое не слышали.

— Михалыч, — сказал я тихо. — Тут, похоже, не просто варнаки. Эти двое, чую, к разбою не относятся, а скорее к делам Афанасьева больше отношение имеют. Все, конечно, понятно станет, если в ту папку глянуть.

Яков прищурился:

— Ты к чему ведешь, Гришка?

— К тому, что надо их в станицу везти, — ответил я. — Пускай Гаврила Трофимыч разбирается и поспрошает. Нам с тобой эти тайны на шею вешать ни к чему. Я как только в подобное влезу — так потом огребаю всякий раз.

Я помолчал секунду и уже без шуток добавил:

— Хоть бы до лета без вот этого всего прожить, — покрутил я рукой в воздухе. — А там видно будет.

Михалыч соображал быстро. Поразмыслив, кликнул Трошина:

— Олег! Сюда!

Трошин появился, ведя в поводу трех лошадей.

Мы быстро связали обоих, обыскали, изъяв два револьвера и то самое ружье, что в снегу дожидалось. И, усадив их на коней, двинули в Волынскую.

В обратную сторону мы уже не гнали. Не было смысла загонять лошадей, да и пленники в спешке могли свалиться, шею сломать — а тогда зачем это все?

Шли рысью, иногда шагом, и к Волынской подошли ближе к шести. Стемнеть еще не успело, но смеркаться уже начинало. Здорово, что успели обернуться засветло.

Арнаутова с Шемякой сдали атаману Строеву, сразу проводив обоих в холодную.

Строев выслушал короткий доклад Михалыча, лишь вздохнул, когда понял, что дело, похоже, серьезнее, раз нитки тянутся в Ставрополь. Что было в папке, он нам не рассказывал, а мы и не просили.