Я кивнул. В голове все уже выстроилось: ждать нельзя.

— Аслан, — сказал я коротко, — баню топи. Прямо сейчас. Сам отогрейся и меня жди с Машкой.

— Ежели до утра не будет — сызнова в лес пойдешь искать. Сейчас ты вымотанный, толку мало.

Он только кивнул, тяжело дыша.

— Аленка, Машины вещи теплые приготовила, как я просил?

— Вот, Гриша, держи, — протянула она узел. — Найди дочку, Христом Богом прошу.

— Ждите, — коротко ответил я и направился к выходу из станицы.

Вдогонку услышал голоса — перебивая друг друга, но смысл уловил: скоро пара десятков казаков отправится прочесывать окрест. Им уже факелы готовят — на случай, если затемно искать придется.

А сам я мысленно себя обругал, что до сих пор не озаботился нормальным факелом. Им и осветить можно, и от волков отбиться, а придется только лампой керосиновой махать.

Я вышел из станицы быстро и порадовался, что недавно обзавелся лыжами. Сейчас без них — никуда.

Поначалу еще слышал за спиной голоса, крики, а через полверсты все это осталось позади. Спереди — холмистое поле, дорога и черная полоска перелеска, который Аслан уже, по его словам, исходил вдоль и поперек.

Я прошел еще с версту и остановился на небольшом пригорке, чтоб оглядеться. Видно было, что здесь уже кто-то ходил: снег примят сапогами то там, то здесь.

На груди, к разгрузке, я пристегнул кокон для Хана — а куда его еще девать? Он внутри тихо шевелился, тоже, видно, беду чуял.

Я расстегнул клапан:

— Давай, дружище… Ищи Машу, пока не стемнело окончательно, — сказал негромко. — Надо хоть зацепку какую получить. На любой след — гляди внимательно.

Хан щелкнул клювом, будто ответил «понял, командир», и взлетел.

Крылья разрезали воздух, и он пошел кругами над полем — все ниже, ниже, выискивая след ребенка.

Я же продолжил движение и вскоре лыжи донесли меня до перелеска.

Старался держаться так, чтобы видеть и поле, и редкие кусты по краю овражка. Машка ведь могла свернуть куда угодно: за куст, за кочку, в сторону от дороги.

— Ма-ша! Машенька! — звал я ее с равными промежутками.

Голос уходил в даль и глох, иногда возвращался эхом.

Снова тишина.

Где-то далеко каркнула ворона.

Смеркалось быстро. Солнце уже село, небо посерело, и снег будто тоже потемнел. От этого тревога только крепчала.

Я прошел еще немного и вдруг заметил частые следы.

Присел, разгреб ладонью снег. Да, детские.

Шли как попало: то прямо, то в сторону, то кружком. В одном месте она, кажется, поскользнулась — видно отпечаток коленки.

Дальше след уходил к кустам, в сторону от дороги.

— Вот ты дуреха… — выдохнул я и поднялся.

Сердце колотилось. Есть след — значит, иду уже не вслепую.

Почему станичники да Аслан его не заметили? Да легко: свежий снег, ветер, да еще искали они, скорее всего, больше по дороге да по краю леса.

Я шел осторожно, стараясь след не затоптать. Он вывел к перелеску, туда, где снег лежал буграми, а под ним могли быть ямы.

Хан сверху сделал круг и резко пошел вниз, почти касаясь крылом верхушек кустов. Потом сел на сухую ветку и вытянул шею, глядя в сторону, будто показывал.

— Вижу, — сказал я ему. — Молодец.

Я двинулся в указанном направлении.

В перелеске было темнее, снег мягче, а под ним ноги цеплялись за корни. Идти стало тяжелее.

Я снова крикнул:

— Ма-ша! Слышишь меня? Я здесь!

Ответа не было. Но следы угадывались еще какое-то время, пока вдруг просто не исчезли. Будто она тут была — а потом взлетела.

Я замер и тихо, но очень образно выругался про себя.

Потом сообразил: в эту низину ветром просто намело снега. Следы девочки могло полностью присыпать.

Значит, мало смотреть под ноги — надо еще думать, как бы думал ребенок.

К этому времени Машка точно должна была выдохнуться и перепугаться. Значит, стала бы искать место побезопаснее: под елкой, под кустом, где не так продувает.

Я пошел вдоль кромки перелеска, заглядывая под каждую ель, за каждый куст. Прислушивался. Останавливался и кричал.

Сумерки сгущались.

Я зажег керосиновую лампу, освещая путь. Хан к этому времени уже сидел в своем меховом коконе на груди — в темноте толку от него все равно немного.

Наступила ночь. Такая, что дальше десяти шагов ни черта не разглядишь.

Где-то далеко уже давно слышались голоса казаков — значит, цепи поиска развернули.

Пошел снег — крупный, мокрый. Лип к лицу, забивал глаза. Про промокшую одежду уж и молчу.

Я двигался дальше. Шел почти на ощупь, трогая ветки руками, чтоб на какой-нибудь сучок глаз не насадить. А то вернусь из леса — еще и Кутузовым кликать станут.

В голове билось только одно: «Только бы жива».

И вдруг — тонкий звук.

Сначала показалось, что ветка скрипнула. Потом понял — нет.

Это был плач. Тихий, измотанный, как у того, кто уже и кричать не может.

— Машенька?.. — прошептал я.

Плач стал чуточку громче. Не сильно, но теперь я точно слышал ребенка. Рванул на звук, проваливаясь по колено в снег, ломая кусты. Какая-то острая ветка чиркнула по щеке, оставив хорошую царапину.

Под елью, в ямке, почти занесенной снегом, сидела Машенька. Платок сбился на бок, инеем покрыт, нос красный.

Она увидела меня — и сначала просто застыла, не веря.

А потом вскочила и бросилась ко мне.

— Гри-и-ша-а! — заревела она так, что у меня, кажется, тоже слеза скатилась по щеке.

Я подхватил ее на руки, прижал к себе, почувствовал, какая она холодная.

— Тихо-тихо, сестренка… Нашел. Никому тебя в обиду не дам, — сказал я, гладя ее по голове. — Сейчас домой пойдем. Сейчас.

Она вцепилась мне в шею так, будто боялась опять потеряться. Я быстро накинул поверх нее Аленкин шерстяной платок. Надо было как можно скорее выбираться к людям.

И тут…

Где-то слева, в темноте, послышался глухой, низкий рык. Потом справа — еще один. Я застыл с Машей на руках, всматриваясь в темноту. Рык повторился, ближе.

Это были волки. Целая стая.

Я застыл, всматриваясь в темноту меж деревьев. Свет от керосиновой лампы желтым пятном выхватывал только снег под ногами да ближайшие стволы. Видимость — метров на пять — семь, дальше уже сплошная темень.

Машка всхлипнула и уткнулась лицом мне в шею.

— Тш-ш… — прошептал я. — Дыши, девочка. Слышишь меня? Я рядом.

Где-то слева блеснули глаза. Потом справа. Зрение уловило отражение света от лампы. Еще один рык — уже ближе.

«Вот и приехали…»

Главное — не паниковать и не терять самообладание, хоть и сделать это чертовски непросто. Волки любят, когда жертва боится и хаотично мечется. А с Машкой на руках далеко не уйдешь.

Я шагнул к ближайшей толстой ели. Ствол широкий, корни из-под снега бугром — можно хоть как-то прикрыться. Кажется, таких здоровых елей здесь мне еще не попадалось. На ветке был удобный сучок. Я поднял лампу, повесил ее за ручку и проверил, как держится.

Пламя за стеклом затрепетало, но не погасло.

— Айда, Машенька… — прошептал я. — Сюда, под дерево. Садись вот тут, в корнях. Крепко-крепко обними ствол. И не шевелись. Поняла?

Она смотрела на меня глазами огромными, мокрыми, и испуганно кивала, будто боялась, что я уйду.

— Мне руки, Маша, свободные нужны, чтобы защитить тебя, поняла? Вот, держи Хана, — я протянул ей меховой кокон с птицей.

Она молча закивала. Я поставил ее в ямку между корнями, ближе к стволу, и накинул сверху Аленкин платок.

— Я здесь, — сказал я и провел ладонью по ее щеке. — Я никуда от тебя не уйду.

Сзади снова что-то шевельнулось — глухое рычание.

В правой руке из сундука появилась шашка, в левой — Ремингтон. Если что, есть еще два заряженных револьвера. Итого у меня была возможность сделать восемнадцать выстрелов — этого должно хватить.

Волки уже не прятались. Тени двигались по кругу, аккуратно, уверенно сжимая кольцо вокруг нашего дерева. Вожак держался чуть в стороне, первым на рожон не лез. Двое самых смелых выдвинулись вперед — очевидно, выбирали момент для броска.