И все равно… я прикипел к Кавказу.

К этим горам, к этому воздуху, которым порой надышаться не можешь. К людям тоже прикипел.

Они здесь простые: где-то жестокие, где-то добрые. Но все в них какое-то настоящее, «правильное», что ли.

Наверное, если сунуться поближе к политике, там цвета будут другими. Так всегда. Именно поэтому и хочется держаться от любых змеиных клубков подальше. А там — как Бог даст, да кривая выведет.

Покачиваясь в седле, думал я о всяком, и мысли время от времени возвращались к Софье.

И ведь не скажешь, что мы с ней успели толком познакомиться. Пара слов, пара взглядов — а внутри будто что-то екает. Может, и правда юношеская влюбленность?

Разобраться, кто там у них лавку отжал, я не успел. Михалыч рассказал про Тетерева и Лианозова, а дальше что?

Подступаться как — не знал. Не в правление же переться: «здрасьте, помогите вдове». На смех подымут, тем более если по бумагам Лианозов все по уму провернул.

Да и, чего греха таить, не хотелось Софью в грязь лишний раз втягивать. Слухи разлетаются быстро.

Но помочь хотелось очень. И я понимал: деньги от меня они не возьмут. Не тот случай. Вдова гордая, Софья тоже, я это с первой встречи заметил.

Вспомнил, как родилась мысль — и как я ее довел до реализации.

На базаре Пятигорска я нашел приезжего купца. Не из местных. По говору слышно — с дальних краев.

Стоял он у возка, распаковывал тюки, суетился, озирался — в городе, похоже, впервые. Я подождал, пока он освободится, и подошел.

— Доброго здравия!

Он обернулся, взгляд внимательный, но не злой.

— Поздорову, юноша. Чего надобно?

Я коротко объяснил, без излишних подробностей. Что есть в городе купеческая семья, попавшая в беду. Рассказал, что знал о Василии Александровиче, и предложил одну затею добрую.

Купец слушал, не перебивая, потом спросил:

— Сколько ты передать хочешь Тетеревым?

— Тридцать рублей серебром, — сказал я. — Не бог весть что, но им сейчас поможет.

Он почесал щеку, подумал.

— Ладно, — сказал наконец. — Сделаю. За услугу эту платы мне не надо. Я и сам в нужде не раз бывал — понимаю все.

— Благодарствую, Алексей Алексеевич, — сказал я. — Адрес покажу.

Он пошел один, без меня.

Я лишь издали видел, как он у их калитки остановился, постучал. Как вышла вдова в платке, удивленная.

Как купец снял шапку, поклонился, говорил ей что-то спокойно, размеренно. Потом достал кошель и вложил ей в ладонь монеты.

Вдова сначала отшатнулась — видно, не поверила. Потом что-то сказала и перекрестилась. Видать, что она его на чай зазвать пыталась, да он отговорился, поправил шапку и ушел по своим делам.

Тридцать рублей — не тысяча, конечно. Но если у них сейчас доход только от того, что матушка настирать да подштопать успевает, да еще редкие подработки, то деньги эти, месяца на два-три им точно передышку дадут.

А иногда человеку именно такая передышка и нужна, чтобы не сломаться. Вот это, по-моему, и называется «помочь в трудный момент».

И все же Лианозов из головы не шел. Уж больно гладко все провернул он после гибели своего товарища по торговле. Дело там нечисто, это я уже понял.

«Ладно, — подумал я, — глядишь, разберусь сперва со своими делами, а потом и до этого хитрожопого купца руки дойдут».

Про «малину» с зелеными воротами тоже вспомнил — и сам собой улыбнулся. Я ведь тогда еще, в трактире, думал туда наведаться. А потом оказалось, что наведываться уже некуда.

Горячеводские казаки после допросов многое узнали, окружили тот дом, погнали всю шваль до станицы, к остальным в холодную.

А сам гадюшник вычистили так, что, думаю, после набега Горячеводских там и последняя мышь повесилась.

Звездочка фыркнула, и я вернулся к дороге.

Не знаю отчего, но на душе было какое-то спокойствие и умиротворение.

Дорога к станице была хорошо знакома. И, что удивительно, на этот раз — без приключений. Путников раз-два и обчелся.

Я не спешил, Звездочку гонять нужды не было. Поэтому и заночевал в палатке, оценив все ее прелести.

Место выбрал неприметное, укрытое перелеском, поэтому особо не переживал. Да и сон мой стерег Хан.

Он хоть и внутри сидел, но чутко слышал, что вокруг творится, и пару раз меня будил. Вот только способ побудки мне решительно не понравился.

Раньше этот пернатый товарищ обходительнее себя вел. А тут ночью я проснулся от того, что кто-то клюнул меня в задницу.

Первая и вторая тревоги, поднятые соколом, оказались ложными, но память на пятой точке он мне оставил.

Я расплылся в улыбке, когда увидел знакомые крыши. Похоже, печи топятся во всех домах — дымки потянулись в небо.

Первым, еще на подъезде, встретил лай нескольких брехливых собак. Звездочка фыркнула и явно оживилась.

— Все, девка, закончилось пока наше путешествие. Слава Богу, до дому добрались, — сказал я, похлопав ее по шее.

Только я подъехал к нашему двору, как понял, что что-то тут не так.

Стоит дед, обняв рыдающую Аленку. Рядом как-то судорожно что-то объясняет им какая-то женщина. Антонина, жена Трофима Бурсака за грудь держится, лицо белое.

Внутри все похолодело.

— Гриша! — увидев меня, Аленка отпустила всех и бросилась ко мне. Платок на голове сбился, лицо бледное, глаза красные, заплаканные.

Я спрыгнул с коня и машинально хлопнул Звездочку по крупу, направляя ее к конюшне.

— Что случилось, Алена? — спросил я.

Она губами шевельнула, будто слова не сразу нашла.

— Машенька… — выдавила наконец. — Машенька пропала.

На мгновение я растерялся, как после удара по голове. Но собрался быстро.

— Как пропала? — спросил тише. — Где?

— На горке… — Аленка махнула рукой в сторону окраины. — Там, где намедни ледянку залили. Дети катались… под присмотром тетки Марии. Детей много, она… не углядела.

Я уже шел, не слушая до конца.

Аленка догнала, вцепилась в рукав:

— Она только когда считать стала… — торопливо говорила сестра, — поняла, что Маши нет. Считали-считали, искали… так и не досчитались.

— Сколько времени прошло? — спросил я, разворачиваясь к людям у калитки.

— Да уж часа три, как кличем, — сказала мне Антонина. — Кой-кто из станичников искать отправился, да еще сейчас казаки собираются.

— Да уж к вечеру дело, — отозвался кто-то из соседей.

Дед подошел ко мне. Лицо каменное, но по глазам видно — внутри у него все бурлит.

Не ругал, не махал руками. Только стоял, как столб, сжав челюсти.

— Гришка, — сказал он глухо. — Найди.

И в этом «найди» было все. И приказ, и просьба, и страх.

Он не меньше моего к этой дурехе прикипел. Хоть как-то да теплом Машкиным удалось если не вылечить, то хотя бы подлатать раны после потери Вареньки и Оли.

— Найду, деда, — ответил я.

Аленка всхлипнула и отвернулась, похоже, выревела уже все, что могла.

— Что случилось-то? — спросил я уже на ходу, забегая в дом. — Как она одна ушла?

— Да дуреха… — выдохнула Аленка, догоняя. — Поспорила с подружками, что не боится до леса дойти.

Лес от горки видать? Вон он, черные деревья стоят… а идти до него далече, версты три будет. А ей-то… четыре года, Гриша! — она прижала ладонь ко рту.

Я стиснул зубы и продолжил снаряжаться.

Неизвестно, сколько в лесу пробуду.

Натянул валенки, что в Пятигорске себе прикупил. Вместо черкески накинул овчинный тулупчик, но и ее с собой взял — мало ли. Лыжи, палатка…

Аленка тем временем собрала в узелок еды и протянула мне.

— Кто уже искал? — спросил я, выходя из дома, готовый к пути.

— Станичники ходили, кликали, — отозвался сосед. — По дороге, по полю. Без толку. Ветер был, следы, верно, все замело.

В этот момент в воротах показался Аслан.

Шел быстро, но видно — вымотался. Шапка в снегу, усы белые от инея, руки красные. Глаза злые и усталые.

— Не нашел, — сказал он сразу, еще не подойдя. — Перелесок почитай весь на брюхе исползал, по кустам лазил, кричал. Ничего.