Аслан присел, замер, прислушиваясь. Я не мешал — уже не раз убеждался, что слух у него удивительно чуткий.

— Это… — выдохнул он, лицо посерьезнело. — Я их голос слышу, Гриша. Горцы там.

— Какие? — спросил я.

— А черт их разберет, — глухо ответил он. — Не удивлюсь, если знакомцы мои…

И в этот момент из-за перелеска вылетел зверь.

Секач, похоже. Несся, поднимая за собой шлейф из снега, комьев земли и мелких камней — и рванул прямо на нас.

За ним послышались гортанные резкие крики и еще один выстрел.

— Назад! — рявкнул Аслан, схватив меня за рукав.

Я уже вскинул винтовку, но стрелять — значит рискнуть попасть и в людей. А пока не ясно, кто там — враги или мирные, палить я не собирался.

Кабан, почуяв нас и решив, видимо, что это мы во всем виноваты, визгнул и рванул напрямик.

Я успел только шагнуть в сторону, скинув петлю на снег.

— Гриша! Берегись! — крикнул Аслан, в голосе звучала настоящая тревога.

Кабан был уже шагах в двадцати, и каждый вдох расстояние сокращалось.

И тут из перелеска выскочили трое с ружьями. Один из них выкрикнул что-то Аслану, и тот на секунду застыл.

— Аслан⁈ — раздалось оттуда.

Я так и не успел понять, чего в этом окрике было больше — удивления или злости. Мне в этот момент было не до гляделок: кабан шел на таран, и, если ему удастся — дело будет худо.

Разъяренный кабан несся прямо на меня. Я видел здоровую тушу, прижавшую морду к земле так, что пятак практически боронил снег. Он визжал, словно его в эту же минуту резали. Я успел только сигануть в сторону, уйдя в перекат, а волокуши, груженые добычей и нашими вещами, так и остались на месте.

— В сторону! — рявкнул Аслан откуда-то сбоку.

Я не оглядывался, лишь в последний миг подхватил петлю с волокуши и резко дернул на себя, пытаясь убрать ее с пути зверя. Но кабан моего рвения не оценил и все-таки плечом врезался в поклажу.

Треснули жерди, пара пудовых мешков улетела в стороны, словно пустые банки. Кабана повело, он на секунду сбился, но почти сразу выровнялся и рванул дальше.

Винтовку, уходя в перекат, я сознательно выпустил. Теперь, приподнявшись, вытащил два револьвера и открыл огонь с двух рук. Темп получился что надо — так, кажется, я палил только на тренировках.

После пятого выстрела, несмотря на небольшой ветерок, я уже решительно не видел цели: этот чертов дымный порох заволок все вокруг. Я лишь услышал какой-то хруст, а затем глухое падение.

Я вскочил, шагнул в сторону из дыма и увидел, как кабан, уже дотянув по инерции, пропахивает своим клыками снег с землей и замирает.

Обернувшись, понял, что стрелял по нему не я один. Двое из примчавшихся горцев и Аслан держали винтовки, и возле них тоже постепенно рассеивалось дымное облако.

Улыбка победы над зверем сползла с лица одного из горцев, сменившись настороженностью, когда он разглядел меня с двумя револьверами. Джигит быстро принялся снова снаряжать свое ружье. Третий, тот, что до этого по кабану не стрелял, и вовсе начал поднимать ствол на меня, мгновенно определив во мне угрозу.

Я был готов в любую секунду навскидку свалить горца, но, глянув на округлившиеся глаза Аслана, решил все-таки повременить.

— Эй! — рявкнул Аслан и шагнул вперед. — Фъеху пшыче! (Опусти ружье!)

Сказал он это так, словно отдавал привычную команду. Горец замер, уткнулся взглядом в Аслана, будто не веря своим глазам.

— Аслан?.. — выдохнул он.

Аслан поднял ладонь, второй рукой коротко показал на меня.

— Это мой брат, Рамазан. На сегодня хватит и крови зверя.

Горец опустил оружие, но не расслабился. Я так же медленно убрал револьверы. Рамазан сжал губы, потом коротко кивнул.

— Понял… но он… — кивнул на меня.

— Советую успокоиться, — буркнул Аслан.

Рамазан еще раз глянул на меня, прикидывая, можно ли доверять. Потом вздохнул и перевел взгляд на Аслана.

— Мы думали, ты погиб на охоте, — бросил он. — Братья твои еще в конце лета так сказали: будто ты с охоты не вернулся.

Аслан даже не поморщился. Только глаза полыхнули огнем.

— Не братья они мне больше, Рамазан, — глухо ответил он. — Они людей наняли, чтоб я там и остался. Наследство отца им глаза застило.

Рамазан моргнул.

— Как это… своих?

— Своих, — отрезал Аслан. — Ранили меня, я на коне от них уходил, кровью истекал, а они гнали будто зверя. Меня вот этот казак, — он кивнул на меня, — спас, выходил, не дал помереть. А тех, кого братья послали, он и перебил. В конце лета дело было.

— Нет у меня в ауле больше семьи, — тихо добавил Аслан. — И нет тех братьев для меня боле.

Рамазан помолчал, потом спросил уже тише:

— И что… будешь мстить?

Аслан посмотрел куда-то мимо нас, задумавшись. Я с интересом наблюдал: об этом мы с ним уже не раз говорили.

— Если дорогу мне переходить не станут — не буду, — спокойно сказал он. — Много я на этот счет думал. Чужой я там, Рамазан. Как мать умерла — чужим стал, а как отца не стало, так и вовсе. А если мстить, то половину аула вырезать придется. Я об этом долго думал и решил отказаться. Не из-за страха, Рамазан. Крови не хочу, особенно племянников своих и женщин. — Он перекрестился.

Рамазан расширил глаза.

— Ты… — выдохнул второй горец. — Ты что творишь?

— Да, Мухарам, — просто ответил Аслан. — Принял веру православную. Скоро, даст Бог, меня в Войско примут и в жены казачку возьму.

На секунду горцы замерли. Потом третий, самый молодой, налился краской, сжал губы и ружье в руках.

— Ты… — прошипел он. — Предатель⁈

Он шагнул вперед, я уже напрягся, готовясь встрять, но Рамазан рявкнул, и этого оказалось достаточно.

— Назад! — гаркнул он. — Тише, дурной! Тут кабан нас чуть не распахал, а ты еще крови людской хочешь!

Мухарам схватил молодого за плечо и оттащил в сторону. Тот вырывался, что-то прошипел, но все-таки отступил на пару шагов.

Аслан спокойно продолжал стоять.

— Я никого не предавал, — тихо сказал он. — Прежний Аслан там погиб, — он махнул в сторону балки, где все тогда случилось, — от пуль, оплаченных своими братьями. Теперь я другой. У меня новая семья, новый дом, близкие люди, за которых я до конца драться буду. Еще раз говорю: если братья крови не хотят, я мстить не стану.

Рамазан долго молчал, глядя на него, потом отвел взгляд и выдохнул:

— Ладно… это твоя дорога.

Аслан кивнул, и напряжение спало.

— Скажи, Рамазан, — спросил он, — а зачем вы на кабана охотитесь? Мясо его вы ведь не едите, это же харам.

— Да, Аслан, мы за косулей вышли, ну и за туром, если сильно повезет, — кивнул Рамазан. — А этого, — он мотнул головой на тушу зверя, из которой жизнь еще до конца не ушла, — с наших земель гнали. Расплодились сильно кабаны, посевам вредят, а тут такая зверюга. Мы ж не последние охотники, вот и решили умение свое проверить, — он поднял указательный палец вверх.

— Добре, — ответил Аслан и посмотрел на меня.

Я, выслушав горцев, тоже вставил слово:

— Кабан здоровый, конечно, но мы с Асланом тура подстрелили, четыре пуда в станицу везем. Можем поделиться.

Аслан удивленно покосился на меня, горцы тоже вытаращились. Я подошел, поднял со снега выпавший мешок. Сам он не пострадал, был плотно увязан. Протянул его старшему.

— Вот, Рамазан, — сказал я. — Плохо возвращаться домой без добычи, а нам того, что осталось, да еще и этого, — я мотнул головой на кабана, — с головой хватит.

— Хорошо… — протянул он.

— Григорий Прохоров, — представился я.

— Хорошо, Григорий Прохоров, — с сильным акцентом ответил Рамазан и взял пудовый мешок с мясом тура. — Уходим, — добавил он, кивнув своим, и перевел взгляд на нас. Нам с Асланом тоже по очереди кивнул, после чего развернулся и зашагал туда, откуда они появились.

А мы, и без того вымотавшиеся, принялись за разделку секача. Спустили кровь, отделили причинное место. Здоровый представитель свинорылых весил порядка семи-восьми пудов. Повозиться с ним пришлось немало, но от такого количества мяса, да еще и почти под боком от дома, отказываться глупо. Конечно, это не молодой подсвинок, но и то хлеб.