Пришлось и волокушу чинить, чтобы она хотя бы до станицы выдержала путь. Горцы уже скрылись из вида, когда я обнаружил пропажу, от которой сильно расстроился.

Я стоял, крутя в руках помятую печку, тяжело вздыхая. Эта тварюга, когда летела, видать, зацепила творение армянского мастера. Только радовался недавно такому приобретению — и вот, пожалуйста.

Аслан, увидев, как меня перекосило от досады, подошел и взял печку.

— Да ты чего, Гриша, — спокойно сказал он. — Железо это. Тут постучим, там выправим. Если что — к кузнецу нашему сходим, заклепаем. Не надо так расстраиваться.

— А-а… — махнул я рукой. — Ладно, давай уже впрягаться. И так здесь несколько часов провозились, надо до темноты в станицу успеть.

Но все оказалось не так-то и просто. Вес был запредельный, и когда разместили все на волокуше, то поняли, что упереть ее будет очень не просто. Обдумали, и начали дорабатывать лямочные упряжки. Те лямки, что были ранее делались из веревок, и теперь не подходили. В итоге помудрили с Асланом, и из ремней сварганили что-то подходящее. И тем не менее если по тропе или насту двигаться удавалось относительно спокойно, то вот в местах с глубоким снегом приходилось не слабо напрягаться.

Шли молча — сил на разговоры не было. Волокуши скрипели, но поклажу держали, и ближе к вечеру мы добрались до Волынской.

У ворот нас встретил дед. Окинул взглядом добычу, нас измотанных, только крякнул.

— Ну, — сказал он наконец, — охотнички, гляжу, не с пустыми руками возвернулись.

— А как по-другому, дедушка? — улыбнулся Аслан.

— Добре. Заносите уже, да на ледник мясо определить надо. Дальше Алена разберется, что и куда, — распорядился он.

Мы сразу потащили волокуши к леднику. Там стали разбирать. Куски кабаней туши подвесили в леднике на крюки. Мясо тура разложили на льду. Аленка крутилась рядом, прикидывая, что где разместить, довольная такому богатому приварку к столу.

— Любо, — сказал Аслан, оглядывая запасы. — Надолго хватит.

— Угу, — согласился я. — Но можно бы еще пару раз сходить. И подсолить бы хорошо — так и до середины лета, глядишь, с мясом будем.

— Сходим, — кивнул Аслан.

— Алена, ты мяска отбери да отнеси Пелагее Колотовой, — сказал я. — Скажешь, что я просил передать. Пусть детей досыта кормит.

— Сделаю, Гриша, — ответила Алена.

— Ну, коли дело справили, — подвел итог дед, — ступайте-ка в баню, обмойтесь.

После водных процедур сели вечерять. За столом дед выспрашивал подробности охоты. Мы рассказали и про встречу с горцами, и про то, как кабан среди добычи объявился. Он одобрил, что мы мясом тура поделились. Я же решил еще и настроение ему подправить.

— Деда, забыл совсем. Вот трофейное, еще с Пятигорска, — сказал я и подал ему резную трубку, что нашел у Волка, а к ней кисет с табаком.

— Любо, — дед улыбнулся уголком губ, втянул носом душистый табачок.

Трубка ему тоже пришлась по душе: работа искусная. Он ее прибрал, сказал, что сперва хорошенько почистит и поменяет мундштук, а уж потом испробует.

Мы сидели за столом, разговаривали перед сном в семейном кругу. За окном темень, легкий морозец, а дома тепло и уютно. Не то что в горах вчера, когда ищешь, где бы задувало поменьше.

Дед забил трубку новым табачком, запах от него и правда был совсем другой. Видать, ценитель оказался этот покойный Волконский.

— Любо, — сказал дед. — Табачок знатный, диво какой мягкий.

— Ну что, — продолжил он, — весна скоро наступит, робяты. Пора бы уж и подумать.

— А о чем тут думать-то? — спросила Аленка.

Дед взглянул на нее, потом на Аслана, бровь приподнял.

— Дык о свадьбе вашей и думать, — просто сказал он. — Не тянуть. А то весной закрутит: посевы, сады, разъезды — и не до того станет.

Аленка вспыхнула, чуть растерялась, обхватив кружку с чаем двумя руками. Аслан кашлянул.

— Как скажете, Игнат Ерофеевич, — тихо произнес он. — Говорите, что делать надобно.

Дед кивнул.

— Вот и ладно. Только жить вам где? — перевел он взгляд на меня. — Не в нашей же тесноте вечно толкаться.

Я повел плечами.

— Думал уже, — сказал я. — Либо новый курень ставить, либо наш расширять. Ну а если Аслана в войско примут, то атаман ему и вымороченный дом какой определит. Но там как ни крути — все равно переделывать для себя придется.

Дед затянулся, медленно выдохнул.

— Ну вот и добре, — сказал он. — Я ж не против, и здесь живите, никто вас не гонит. Но вам ведь и самим, поди, свое гнездо вить хочется. Коли со службой у Аслана сладится, хлопот меньше будет. Еще бы атаман дом по соседству выделил — всяко сподручнее заглянуть, когда рядом, чем на другой конец станицы бегать. Тут у нас и баня, и ледник, вам не обязательно в новом доме все это сразу заводить. По-первости и сюда ходить будете.

— Благодарствую, дедушка, — Аслан слегка склонил голову.

Дед, о чем-то подумав, задержал взгляд на потолочной балке и продолжил:

— Ты гляди, внучек, — покачал он головой. — Я намедни все про хозяйство наше думал, и так, и этак вертел. Это про сады в неудобьях, которые.

— И чего ты надумал, дедушка? — спросил я.

— Ну, дык слушай. Решать надо, как нам быть, — он выпустил облако дыма. — Многие землю, что казакам за службу нарезают, сдают под найм и с этого кормятся. И пойми, это не от спокойной жизни. Не от лени станичников, все куда сложнее. Земля на прокорм казаку дадена не за красивые глаза, а за службу ратную. На Дону, к примеру, нынче поспокойнее — там сами больше пашут, хлеб растят. А у нас что ни день — какая-нибудь замятня приключится.

Он постучал трубкой, сбивая пепел, и продолжил:

— В станице, почитай, две строевые сотни с гаком. От 120 до 180 шашек в каждой, — дед посмотрел на нас. — Одна сотня всегда в поле, то есть полевую службу несет. Их на четыре года, а то и более, от станицы отрывают. Вот и сейчас наша первая сотня воюет.

Аленка и Аслан слушали с интересом, да и я пытался уловить, к чему он клонит.

— Вторая сотня, пока браты в поле воюют, внутреннюю службу несет, — продолжил дед. — У себя в станице живут, но по дозорам, разъездам, пикетам их назначают регулярно. Бывает, еще куда по округе пошлют. И порой на внутренней службе дел не меньше: без продыху мотаться приходится.

Он на секунду замолчал, потом добавил:

— Эти две сотни местами меняются: одни возвращаются, другие уходят. А хозяйство как же? Кто будет сеять да пахать, сады растить? Женщины да старики, — дед ткнул трубкой себе в грудь. — А иной раз и вовсе некому.

Он снова сделался серьезен.

— Ну и еще малолетки, что к службе готовятся, да казаки в годах, лет пятидесяти-шестидесяти, старики значит. Они ни в поле, ни в дальние разъезды не ходят. Но прижмет — и они поднимутся.

Они и станицу, случись напасть, первыми оборонять станут. Вот как раз стариков-то у нас в Волынской прошлым летом эти горцы больно много повыбили… — дед не договорил, только махнул рукой.

Он снова затянулся и уже спокойнее подвел:

— Я это к чему. Здесь, на Кавказе, казак почти все время службой занят. Нету у него времени хозяйство вести, ежели по уму. Кто-то, конечно, сам пашет. Но и тех, что землю в аренду сдают, много — потому что выбора особо нет.

Я молчал, переваривая сказанное. Хорошо хоть дед разговор поднял сейчас, а не в мае, подумалось мне.

— Вот и надо нам, верно, измыслить, — продолжил он. — Ты, когда затею с яблонями обдумывал, и Аслана к этому припрягать хотел. А коли его в Войско возьмут — может статься, времени у него на сады и не будет.

Аслан кивнул, не споря, а я, послушав деда, понял, что, возможно, погорячился.

— Но вот переработку, — сказал я наконец, — части урожая. Если сады в аренду отдадим, дед, все равно долю урожая сможем получить. И уже самостоятельно переработать. Хочется мне задумку свою испробовать все-таки. А коли выйдет — будет для нашей семьи постоянный прибыток. Не одной же саблей кормиться.

Дед прищурился.

— Вот это уже похоже на дело, — буркнул он. — Только людям правильным сады поручить надо, а то народ нынче разный.