Одним днем мы в Пятигорск не успевали, поэтому и гнать не стали, заранее рассчитывая сделать остановку. Ее устроили недалеко от тракта, в низине. Помнится, здесь неподалеку я с купцом Арамом Гукасяном познакомился, тогда еще волков пострелять пришлось. Он ведь звал меня попроведать, а я за полгода так и не сподобился. Кажись, коврами торговал — найти его легко можно. Надо при случае навестить.

Аслан стал обихаживать Мерлина и Звездочку, проверял, как возок держит дорогу. Алена достала узелки с провизией, приготовленной еще дома, а Машка беззаботно крутилась рядом, собирая хворост — благо его тут было в достатке.

Я поставил палатку с печкой и затопил ее, развел огонь в открытом очаге. Здесь он камнями обложен — видно, путники часто останавливаются, даже чурбаки, чтобы присесть имелись.

Очень быстро Аленка разогрела готовые щи, что мы привезли с собой в глиняном горшке. Я раскочегарил наш небольшой походный самовар, который достался мне трофеем от Студеного. Мы сидели и разглядывали ясное звездное небо с кружками горячего чая. Машка, как всегда, задавала вопросы, а я рассказывал все, что знал о созвездиях. Аслан и Алена тоже слушали с удовольствием, удивляясь новому.

Алена, глядя на согревающее нас пламя костра, вдруг вспомнила:

— Гриша… а помнишь, на Рождество ты пел? Спой еще. Тут так… хорошо.

Я хотел отмахнуться, но увидел ее взгляд и решил, что и правда сейчас песня лишней не будет. Вздохнул, подкинул в костер ветку и затянул:

Под ольхой задремал есаул молоденький,

Приклонил голову к доброму седлу.

Не буди казака, ваше благородие,

Он во сне видит дом, мамку да ветлу.

Он во сне видит Дон, да лампасы дедовы,

Да братьев-баловней, оседлавших тын,

Да сестрицу свою, девку дюже вредную,

От которой мальцом удирал в кусты.

А на окне наличники,

Гуляй да пой, станичники,

Черны глаза в окошке том,

Гуляй да пой, казачий Дон.

Алена улыбнулась и опустила глаза. Аслан застыл, слушая с придыханием, слегка ее обняв. Машка ловила каждое слово, пытаясь подпевать в припеве. Казалось, даже наш волшебник Мерлин перестал жевать и фыркать, повернув голову к Звездочке.

И, от души выводя эту, так любимую мною песню Розенбаума, глядя на звезды и пламя костра, я был готов хоть в лепешку разбиться, лишь бы в моей новой семье все было хорошо.

Открыл глаза и широко зевнул — сегодня было уже 15 февраля.

В палатке пахло овчиной и немного дымком от буржуйки. Прижавшись ко мне, сопела Машка, уткнувшись мне в плечо, за ней, на подстеленной шкуре, спала Алена.

Я осторожно поднялся, стараясь не шуметь. Снаружи было не так комфортно, как в натопленной палатке, но зато сразу и бесповоротно появилась возможность окончательно проснуться.

У очага уже возился Аслан, развел костерок, готовясь разогреть оставшиеся с вечера щи. Подкрепиться перед дорогой будет не лишним.

— Здорово ночевали, джигит! — потянулся я, зевая. — Как оно?

— Слава Богу, Гриша, все тихо! — улыбнулся он. — Можно уже девчат подымать, поснедаем — и в дорогу.

Я сел на чурбак, огляделся — и вдруг очень захотелось выпить чашечку кофе… и тут вспомнил про мой старый трофей, до которого руки все никак не доходили.

— Ну-ка… — пробормотал я, отошел к возку и будто из-под сиденья вытащил маленькую пузатую турку на пару кружек, тяжелую ручную кофемолку и мешочек с кофейными зернами. Все это мне уже давно досталось от одного господина-негодяя. Пару раз вспоминал про этот походный набор, а сам так и не сподобился, хотя кофе очень уважаю.

Набор ладный, дорожный. Аслан, увидев его, приподнял бровь, удивился. Я лишь пожал плечами и стал засыпать зерна в кофемолку. Ручка заскрипела, и сразу пошел слегка горьковатый запах свежемолотого кофе — ни с чем не спутаешь.

Аслан принюхался, улыбнулся краешком рта:

— Что это, Гриша, кофе, что ли?

— Угу, он самый, — ответил я. — Сейчас взбодримся, Аслан.

— Добре, это дело, — улыбнулся он. — Отец кофе шибко уважал, варил сам и никому не доверял. Редко, правда, но бывало. Я уж и не помню, когда в последний раз его пил, — вздохнул горец, вспоминая своих близких.

В турку налил воды из фляги, насыпал молотое кофе, поставил ближе к жару. Дождался, пока закипит и пена поднимется, держа за деревянную ручку. Снял и стал разливать по кружкам.

— Ой, Гриша… это что так пахнет, не пойму, какой аромат? — Алена высунулась из палатки, кутаясь в платок.

— Кофе это. Попробуешь? — спросил я.

Она подошла ближе, потянулась носом к кружке, вдохнула — и сразу сморщилась:

— Запах яркий такой, но горький он, этот кофий твой.

— Так и должно, — усмехнулся я. — Можно сахарком подсластить.

Машка вылезла следом — сонная.

— А мне? — тут же спросила.

— Тебе — чай, — отрезал я. — Ты у нас и так без кофе шустрая, да и детям ни к чему.

Она показательно надулась, но все равно сунула длинный нос в стоящую на чурке турку и тут же сморщилась, как курага.

Я подал одну кружку Аслану, вторую — Алене. Аслан сахар добавлять не стал, смаковал так, а вот названная сестренка не отказалась — закинула кусочек из тряпицы, что я протянул.

Потом приготовил и себе. Выпил с удовольствием, вспомнив вкус, забытый за семь месяцев, что нахожусь в этом теле. Скорее всего, Гриша Прохоров и не пробовал его раньше никогда. Организм, непривычный к такой ударной дозе кофеина, моментально взбодрился. Чую, заряда этого хватит минимум на несколько часов.

Чуть позже полудня дорога вывела нас к Пятигорску. Мы отвернули в сторону Горячеводской, Аслан вел возок за мной, а я направил Звездочку к постоялому двору Степана Михалыча.

— Здорово дневали, Степан Михалыч! — расплылся я в улыбке, спрыгивая на землю.

— Слава Богу, Гриша, — подошел Михалыч и обнял меня, похлопав по плечу. — Я как чуял, что ты вот-вот заявишься. А то уж заскучать успел — все одно и то же кажный день. Думаю: вот Прохоров приедет, глядишь, опять скучать не даст.

— Упаси Бог, Михалыч! — усмехнулся я. — Лучше уж мирно поскучаем, чем шашкой махать. Хоть чутка-то и мне отдохнуть дай, — подмигнул ему. — Я, вона, не один, а с семьей своей. Приютишь?

Сняли две комнаты на втором этаже, как и планировали: одну — Алене с Машкой, вторую — нам с Асланом.

Мы поснедали с дороги у Михалыча. На столе были наваристые щи, пирог с грибами и сбитень. Машка и Аленка, да и Аслан туда же, то и дело крутили головами. Непривычно им было находиться в заведении общественного питания, пусть и таком простом, как постоялый двор. Скорее всего, раньше и не доводилось — все было в диковинку.

— Ну, как оно, Гриша, — протянул Михалыч, подливая мне сбитня в кружку. — В город нынче народу много съехалось, шуму будет… Ярмарка ведь уже завтра открывается.

— Значит, вовремя поспели, — кивнул я. — Девчата шибко хотели глянуть.

— Седмицу должна продлиться, как водится. Купцы с разных мест подтягиваются. Вчерась, вон, армяне с сукном прибыли, в городе с местами уже туго, так они у меня остановились. Сегодня слыхал: с Терека обоз пришел, токмо не знаю, с чем. Завтра с утра народ гулять начнет.

Он говорил с воодушевлением: видно, и сам любил ярмарку, да и на постоялом дворе в такие дни многолюдно, а значит и прибыток.

— За порядком-то хоть следить пуще станут? — спросил я между делом.

Михалыч хмыкнул:

— Куды ж без этого. Городовых больше будет, вон казаков наших Горячеводских у атамана выпросили. Но сам знаешь: где торговля — там и ворье, и людишки разные встречаются. Так что глядите в оба.

— Добре, благодарствую за совет, — ответил я.

После еды я оставил Аслана у Михалыча — он отправился обихаживать Звездочку и Мерлина, что привезли нас из Волынской, да глянуть, как наш возок испытание дорогой выдержал.

К атаману Горячеводской, Клюеву, шел пешком. Недалеко, да и голову проветрить хотелось. Отметиться у него все равно надо — дел у нас с ним за последнее время набралось немало, ну и Гаврила Трофимович письмо с оказией передал.