Писарь поднял голову, мы поздоровались, и он, кивнув на дверь, сказал, что тот на месте и можно заходить.

— Здорово дневали, Степан Игнатьевич!

— Слава Богу, Григорий, — он поднялся из-за стола. — Какими судьбами? Неужто опять чего стряслось, али мне всех казаков станицы в ружье ставить придется?

— Упаси Господь, атаман! — поднял я руки. — В этот раз без приключений… по крайней мере, надеюсь на то. С семьей приехал, ярмарка же в Пятигорске завтра. Вот и решил девчат да Аслана в город вывезти. Погулять да прикупить чего.

— Ну гляди у меня, — буркнул он. — Давай только без фокусов. А то обычно в такие дни здесь шебутных и без Григория Прохорова хватает, а коли ты еще чего учудить вздумаешь… — он погрозил мне пальцем.

— Без вашего ведома ни в какую передрягу встревать не стану, — пообещал я. — Но коли сам кто полезет — тут не обессудь. Вот вам письмо от Гаврилы Трофимовича.

— Вот этого как раз и жду, — сказал Клюев. — Оно уже вместе с моим в Ставрополь поедет завтра — только его и не хватало.

Он взял бумагу, развернул, пробежался глазами. Лицо не изменилось, только челюсть на миг напряглась.

— Весть о том, что ты трех варнаков да двух непонятных людишек уму-разуму поучил, уже и до нас дошла, — хмыкнул он. — Их вот только вчера сюда привезли, дальше в Ставрополь поедут, там разбираться станут.

— Бывает, — пожал я плечами. — Как-то само получилось, Степан Игнатьевич.

Атаман, услышав, расхохотался:

— Само! Гы-гы… Ты вона месяц назад здесь со Студеным шороху навел — мы до сих пор до конца не разгребли. Много отребья всякого вычистили, но некоторые схоронились по новым малинам. Поди их всех сыщи. Зато в Пятигорске тише стало знатно, местные сказывают, что и не упомнят такого никогда. «Само», говорит! — еще раз отсмеялся он.

— Значит, в этот раз умысла никакого не имеешь очередное варначье гнездо разворошить? — уставился он на меня, пытаясь взглядом настрой прочитать.

И вот что делать? Мишку Колесо, конечно, навестить будет не худо — поспрашивать про Рочевского, он ли именно заказ делал на группу поддержки или кто другой. Может, еще чего дельного удастся выудить. А атаман прямо спрашивает — и как ему отвечать? Клюева я уважаю, казак добрый и командир отменный. И что-то подсказывало: лукавить или недоговаривать не стоит.

— Есть немного, Степан Игнатьевич, — вздохнул я.

Он, видно, ожидал, что я начну отнекиваться, а тут наоборот — и даже закашлялся в кулак.

— Чего «немного», Гриша? — с каким-то надрывом спросил он.

В голосе проскользнула усталость, вперемешку с беспокойством за одного ретивого казачонка.

— Тут дело, значится, такое… — начал я.

Я в общих чертах рассказал ему про «ученых», про то, что шашку мою ищут, про то, что варнаков этих Мишка Колесо им на подмогу выделил. Поведал и о новой малине, где он должен располагаться. Также — о своем предположении, что не уймется этот «деловой», поднявшийся по воровской иерархии после того, как повязали Студеного.

Клюев слушал молча, не перебивая. Только пальцами постукивал по столешнице да пару раз бросил взгляд на дверь. Когда я закончил, в кабинете повисла тишина.

Степан Игнатьевич потер переносицу и наконец спросил, будто между делом:

— И что, Гриша… наведаться решил на ту малину?

Я на миг даже не нашелся, что ответить.

— Думал, — честно сказал я. — Только вот… со мной девчата. Машка маленькая, Алена… Если я сейчас полезу, и оно как-то не так пойдет — эти супостаты ведь могут и до семьи дотянуться.

— Вот и я про то же, — буркнул он. — Ты у нас, конечно, шустрый, но…

— Не хочется рисковать, — добавил я тише. — А только ждать удара — тоже мочи нет. Вот и решил с вами посоветоваться. Глядишь, какой выход предложите.

Клюев откинулся на спинку стула, помолчал, потом поднялся и, отмерив по кабинету туда-сюда шага четыре, развернулся ко мне:

— Значит так, — сказал он. — Сам ты не суйся.

Я уже рот приоткрыл, чтобы возразить, но он поднял ладонь.

— Я не спорю: дело тебя касается пуще всех прочих, да только не ведаешь, с чем столкнешься. И вполне может статься, что там в каждой комнатушке семеро по лавкам при кинжалах да пистолях сидят. Коли тебе и удастся победителем выйти, то такую резню устроишь, что шуму будет больше, чем на ярмарке.

— Были бы варнаки те у нас в станице — одно дело. А они хоть и на окраине, но Пятигорским властям подчиняются, — он налил в кружку воды из графина, отпил и продолжил: — А коли нам вызнать чего у Колеса выйдет, то будь покоен — я тебе все расскажу. Даже постараюсь на допрос тебя позвать, если доведется.

— Где эта малина? — уточнил он.

— На окраине, варнак, которого допрашивал, сказывал. Третий дом от мельницы по улице Ершовской.

— Добре, знаю, где это. Заранее разведаем.

— Глядите, двор там, огороженный высоким забором, с задним выходом должен быть. Обычно у них путь отхода подготовлен.

— Понял, — кивнул он. — Значит так: возвращайся и делай то, что планировал. Как понадобишься — пошлю за тобой к Степану Михалычу на постоялый двор.

— Добре.

Мы попрощались, и я вышел от Клюева довольный тем, что этот узел могут разрубить и без меня. Прекрасно понимал, мера это временная, но и не верил, что Колесо мог чего дельного о заказчиках охоты на меня рассказать. Уже понятно, с кем играю. Там не дураки сидят и таким вот исполнителям лишнего не докладывают. А узнать, что заказ поступил от Рочевского… так это мне, по сути, ничего нового не даст.

Размышляя, дошел до постоялого двора и глянул на часы. Было уже около четырех дня. Завтра начнется ярмарка, а сегодня можно успеть добраться до оружейной лавки: кое-что прикупить да трофеи сбыть.

Поднялся наверх и первым делом заглянул к девчатам.

— Ну что, освоились?

— Тут так интересно! — запрыгала Машка, увидев меня. — На янмарку пошли уже!

— Погоди, егоза. Завтра с утра на ярмарку отправимся. Алена, с постоялого двора никуда не уходи пока. Я у Степана Михалыча баньку попросил подтопить — ты Машеньку помой, и сама после дороги погрейся. Мы с Асланом в оружейную лавку съездим, будем ближе к вечеру. Смотри, только не вздумай никуда без нас ходить, если беды никакой не хочешь, — подошел к ней и уже шепотом, чтобы Машку не пугать: — есть у меня в Пятигорске недруги, переживаю за вас. Сидите тут, поняла ли?

— Поняла, Гриша, — кивнула она. — Добре… — вздохнула. — Только вы и сами глядите в оба.

Я улыбнулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Внизу Аслан как раз возился у стойла — только закончил обихаживать наших лошадей.

— Аслан, — позвал я. — Пойдем со мной до оружейной лавки, поможешь малясь. У меня там трофейных стволов скопилось да разного железа — продать хочу.

Аслан кивнул. А я поднялся в комнату и из сундука стал вытаскивать то, что планировал сбыть: две дульнозарядные винтовки, один из последних штуцеров, револьвер Лефоше. Еще раз осмотрел Кольты и подумал, что их продавать смысла большого нет. Денег много не выручишь, зато глядишь — можно кому из близких дать или казакам нуждающимся. Вон тот же Пронька от такого будет прыгать, думаю, выше турника. В общем, не будем жадничать, оставим на всякий случай.

Сюда же пошли лишние ножи, стилеты, что я в последнее время снимал с варнаков — больно охочие они до таких вещей. Лишь бы только опять их такие же супостаты не выкупили.

Я завернул все это в холстину, перетянул веревкой и вышел во двор. Сверток был довольно тяжелый, поэтому вместе с Асланом мы приторочили его к седлу Звездочки и шагом двинули в сторону оружейной лавки — от постоялого двора топать было не менее двадцати минут.

— Михалыч, — сказал я вполголоса. — Мы ненадолго. Ты Аленку с Машкой в баньку пусти, мы сходим — и как из лавки вернемся.

— Добре, ступай и не переживай, — ответил он. — И за ними пригляд держать буду, никуда не денутся твои девчата.

До лавки Петрова мы шли споро. Аслан изредка задавал вопросы о Пятигорске, я рассказывал, что сам знал. Город жил своей жизнью, и, казалось, за полтора месяца особо ничего не поменялось, разве что снега в начале января было куда больше.