Зайдя внутрь, я сразу вдохнул знакомый запах оружейного масла и железа.

— Доброго здравия, Игнатий Петрович!

— О-о-о, кто пожаловал! Поздорову, Григорий, поздорову! — расплылся в широкой улыбке оружейник. — Опять в город занесло попутным ветром?

— Да не, — усмехнулся я. — В этот раз не попутным, а целенаправленно, в Пятигорск на ярмарку приехали.

— Да-да, это дело хорошее! — закивал он. — Народу много собралось, товаров купцы привезли тоже немало, так что неделя будет оживленная. У меня, вон, уже торговля побойчее пошла, — сообщил Игнатий Петрович.

Аслан внимательно разглядывал все, что было на стеллажах.

Игнатий Петрович по-хозяйски засуетился: взял двустволку, покачал на ладони, будто на вес прикидывал. Приложил приклад к плечу, глянул вдоль стволов, щелкнул курками.

— Ладная, — буркнул он. — Не новая, но живая вполне. И щечка гляди — целая.

Я молча кивнул.

Он перешел к штуцеру. Долго заглядывал в ствол на свет, крякнул, пальцем по дульному срезу провел:

— А это ты где так… ухайдакать успел? — спросил он, не поднимая глаз.

— Далеко, — ответил я. — А то вы, Игнатий Петрович, не знаете, откуда я вам уже полгода железо таскаю. С варнаков оно все, которым спокойно не сидится, с бою взято.

Игнатий принялся разбирать Лефоше. Достал барабан, пальцем тронул шпильки, улыбнулся:

— Француз, значит, опять… — протянул он. — Господа офицеры такие берут. Ты, кажись, уже мне приносил.

— Угу, было дело.

Дальше начался торг. Занял он почти полчаса, но результатом мы оба остались довольны. Я уже понял особое отношение этого оружейного торгаша ко мне — цену он дает добрую, не придерешься. А торг да споры — больше для проформы. Как-никак на Кавказе живем, да и оба от этого эстетическое удовольствие получаем, похоже.

Когда ударили по рукам и он со мной рассчитался серебром, оружейник спросил:

— Не надумал продавать свою винтовку револьверную?

— Нет, Игнатий Петрович, больно хороша она на ближних дистанциях. Не раз уже мне жизнь спасала. Да и подарок это, — развел руками. — Вот если что лучше, многозарядное, взамен дашь — тогда и подумаю.

— Дык откуда ж такое добро, — скривился он. — Я уж тут справлялся, искал эту М1855, и знаешь, ни в Петербурге, ни в Ставрополе не нашел. Редкость большая, бают. Вот так, — поднял он указательный палец вверх.

— Ты чего еще прикупить планировал? Капсюлей опять надо? Пороху? Масла? — спросил Игнатий.

— Давай возьму всего понемногу, — сказал я. — Запас карман не тянет, особенно когда на отшибе живешь. Да и соседи, зная, что у меня припас имеется, нет-нет да захаживают — занять то одно, то другое. Станичники будто у меня оружейную лавку нашли, — хохотнул я, — ну и как им откажешь?

— Это верно, — одобрил он. — Обижать соседей не след.

Он полез под прилавок, стал доставать коробки с припасами. Я начал складывать их в свой рюкзак, который перед походом в лавку освободил, как вдруг скрипнула дверь, и на пороге появилась колоритная пара.

Первый — высокий, сухой, в добротном пальто. В руке трость, видно, привычный аксессуар. Лицо почти до глаз закрыто шарфом.

Второй — пониже ростом, в круглых очках, с кожаной папкой под мышкой. Скорее похож на какого-нибудь клерка в нижних чинах — крыса канцелярская, проще говоря.

— Иннокентий Максимович… — вырвалось у Петрова, и он как-то подобрался, почитай на вытяжку встал.

Высокий снял шарф, и я узнал знакомца-«ученого». Рочевский прошел к прилавку, поначалу мимо меня. Остановился, вальяжно опершись о трость, и постучал пальцем по столешнице.

— Игнат Петрович, — сказал он спокойно. — Вы мне обещали… кое-что. Не разочаруете на сей раз?

Петров сглотнул и покосился на меня. Рочевский наконец перевел взгляд.

— А… — протянул он. — Вот и вы, Григорий.

— Добрый день, господин ученый, — сказал я спокойно. — Мы с товарищем уже закончили, — добавил, намереваясь развернуться и отправиться к выходу, подхватывая рюкзак. За припасы рассчитаться не успел, но Игнатий Петрович не дурак — запишет, завтра заскочу, честь по чести все верну.

— Не думаю, что вы закончили, — протянул с ехидной улыбкой Рочевский.

— Это почему же? — спросил я.

— Потому что у нас с вами разговор только начался…

Я понял, что, похоже, зашел сегодня в эту лавку не вовремя. Теперь мое пребывание в Пятигорске стало крайне нежелательным и особенно опасным для близких. Вот только как законно прищучить этого хлыща, я сообразить не мог. Доказать-то, что он через Мишку Колесо размещал заказ на мою голову, будет не просто, а скорее всего и вовсе невозможно. Если этот любитель истории из Географического общества умудрился в штабе войска нужную бумагу получить, то и связи в Пятигорске у него немалые.

Рочевский говорил таким тоном, будто перед ним школьник, а он отчитывает того за плохое поведение. Дай ему в этот момент розгу — наверняка и по заднице прошелся бы.

— Вы зря тянете, Григорий, — произнес он снисходительно. — Вы слишком… несговорчивы.

Хотел ответить резко, но, подумав, просто пожал плечами.

Рочевский шагнул ближе, словно хотел рассмотреть товар на полке за прилавком, и тихо, почти шепотом, так, чтобы Петров и его очкастый сопровождающий не услышали, сказал:

— Вы ведь понимаете, что я своего все равно добьюсь?

Он наклонился, будто изучая прилавок, и еще тише добавил:

— Приватный разговор, Григорий. У меня дома сегодня, в восемь часов вечера. Это в ваших интересах…

Он назвал улицу и номер дома, а затем выпрямился, продолжая разговор с оружейником.

Я просто кивнул, накинул лямки рюкзака на плечи и вышел из лавки, не оглядываясь. За мной из дверей появился и Аслан.

Вдыхая морозный февральский воздух с запахом конских яблок, я крутил в голове все случившееся в лавке. Скорее всего, он знает, кто заказчик. Если я схожу — у меня появляется шанс получить информацию. Вопрос только в том, как именно этот любитель древностей собирается устроить мне прием. В ловушку заманивать? Обезоружить, связать, пытками выведать местонахождение шашки?

— Ну-ну… — хмыкнул я и зашагал быстрее.

Аслан, ведший под уздцы Звездочку, прибавил шагу. К моменту, когда мы вернулись на постоялый двор, на часах была половина седьмого. Времени на раздумья почти не осталось.

Я поднялся к себе, накинул щеколду и первым делом достал из сундука заранее припасенную неприметную одежду. Темную, простую, без лишних деталей: штаны, короткий кожушок, старая мохнатая шапка-треух. В таком виде казака во мне признать при всем желании не выйдет.

Алене с Машкой и Михалычу сказал, что устал с дороги, хочу спать и попросил до утра не будить. Они, конечно, удивились малость, но никто не возражал. Аслана кликнул в комнату.

Пока шустро переодевался, объяснял джигиту, что нужно сделать.

— Мне надо отлучиться, — сказал я тихо. — По делу. И, к сожалению, там может всякое случиться. Вот держи, — сунул ему сложенный листок бумаги. — Слушай внимательно. Если к тебе прилетит Хан — значит, я в беде. Тогда сразу иди к атаману Степану Игнатьевичу Клюеву и отдай ему это. Там адрес, где я буду. Скажи, что нужно меня выручать. Он поймет.

Аслан сжал бумагу. По лицу было видно: ему не нравилось вот так отпускать одного пацана «не пойми куда», по сути — в логово врага.

— А если не прилетит? — спросил он.

— Значит, все в порядке, и я сам вернусь. Ты пойми, надо сделать так, чтобы все думали, будто я сплю. Ты меня прикрой, — я показал на кровать.

Из одеяла и подушки соорудил куклу. Просто, но со стороны — будто и правда человек спит, укрытый до ушей. Алиби лишним не будет, особенно если вечером случится что-нибудь эдакое. Кто его знает, может, бесследно исчезнет светило отечественной истории и член Географического общества.

Надеясь, что джигит меня понял правильно, я открыл ставни. Под окном лежал рыхлый снег. Хан пролетел над постоялым двором, я еще раз огляделся — кажется, никто не приметил.