Я спрыгнул, мягко приземлился, перекатился и замер. Тишина. Поднялся, отряхнул снег и пошел, не торопясь — как обычный мальчишка с чумазым лицом, лет тринадцати-четырнадцати.

Дом Рочевского стоял у небольшого сквера. Белая часть города, даже редкие фонари имелись. Небольшой двор огорожен высоким глухим забором.

Место выбрано с умом: тихо, неприметно, и в случае чего через сквер во двор можно зайти незамеченным.

Я остановился у забора. Калитка слева от ворот отворилась стремительно, будто меня ждали, вслушиваясь в шаги.

Из нее высунулась косматая голова какого-то верзилы. Уже темнело, но даже в сумерках я приметил кувалдообразную руку, державшую створку, и жилы, перекатывающиеся на шее. Он глянул на меня сверху вниз, как на насекомое:

— Ты к кому, малец?

— К Иннокентию Максимовичу Рочевскому, — постарался я ответить максимально спокойно.

Он отступил, махнул мне рукой-лопатой. Я шагнул во двор, и калитка за спиной тут же захлопнулась. Щелчок щеколды ясно дал понять: гостей больше не ждут.

Во дворе было пусто. Ни собак, ни сторожа — абсолютная тишина. Только свет из окон и тщательно вычищенная дорожка до крыльца. Для начала эта обезьяна потребовала, чтобы я расстегнул кожушок, и тщательно прощупала меня на наличие оружия. Лишь убедившись, что, кроме кулаков подростка, при мне ничего опасного нет, верзила кивнул в сторону дома.

Мы прошли по тропке до крыльца, и здоровяк постучал. Дверь отворилась, и я увидел Рочевского — на сей раз в темном сюртуке.

— Проходите, Григорий, — сказал он. — Это хорошо, что вы не стали играть в прятки.

Я вошел, а Иннокентий Максимович закрыл дверь на ключ и демонстративно убрал его в карман сюртука.

В доме было тепло, пахло свечным воском и книгами, будто я зашел в старую библиотеку. Обстановка небедная, но и без показной роскоши: полки вдоль стен с множеством книг, стол, кресла, камин с тлеющими углями.

— Садитесь, — он указал на кресло. — Разговор будет долгий.

Я сел, сняв шапку. Была бы папаха — и не подумал бы, а эту снять не зазорно. Пусть думает, что я нервничаю.

— Вы, наверное, думаете, что я сейчас начну угрожать, — сказал Рочевский, устраиваясь напротив. — Или предложу деньги.

— Думаю, — ответил я, — что вы начнете юлить.

Он улыбнулся:

— Вы слишком несговорчивы для своего возраста. Клинок с соколом. Вас ведь интересует, почему он нужен мне.

Я промолчал.

Рочевский разглядывал меня, вальяжно развалившись в кресле.

— Есть люди, — продолжил он, — которым не нужно, чтобы он появился вновь. Порой старым вещам место в музее. Особенно тем, что имеют неизвестную силу.

— Вы про клеймо, — сказал я.

— Я про силу клинка, — поправил он. — Клеймо — лишь метка, указатель, не более. Большая часть такого старого оружия — хлам. Лишь единицы несут в себе нечто большее. Я долгое время собираю такие клинки. Последний мне удалось найти восемь лет назад, в небольшом селении на берегу Белого моря, неподалеку от Архангельска.

Я слушал его пространную речь, которая хоть издали, но приоткрывала причину такого интереса к моей шашке, и размышлял: что со всем этим делать. Как вариант — выпотрошить этого «ученого». В целом есть за что. Но сперва можно попытаться получить информацию без применения силы.

— Люди, которые ведут охоту за ним, ни перед чем не остановятся, — продолжал он. — Если не выйдет у меня — отправят следующего. Скорее всего, менее деликатного специалиста.

— Значит, вы посредник, — усмехнулся я.

— Я ученый, — спокойно ответил он. — И это не шутка. Я и вправду изучаю историю. Господин Шнайдер, с которым мы были в Волынской, кстати, тоже.

— И что вы предлагаете? — спросил я.

— Я предлагаю выход, — сказал он. — Вы приносите клинок, я выполняю свою миссию. А взамен даю вам одно имя — того, кто стоит за этими поисками. Одно лишь потому, что других я не знаю.

— И вы думаете, я вам поверю?

— Нет, — он покачал головой. — Но вы придете, потому что другого пути узнать правду о клинке у вас нет.

Он наклонился вперед, считывая эмоции на моем лице:

— Вы не в том положении, Григорий, чтобы диктовать условия, — и из-под пледа, накинутого на подлокотник кресла, появился револьвер. На меня смотрел ствол знакомого Лефоше.

Я вздохнул, откинулся в кресле:

— Тогда прекращайте ломать комедию, Иннокентий Максимович, — сказал я. — Шашки у меня с собой, разумеется, нет. И вам ее не найти, даже если прямо сейчас нажмете на спуск.

Рочевский замер на секунду, затем широко улыбнулся, показав оскал:

— А ты смелый, щегол, — сказал он. — Смелый, но глупый! Неужели думал, что такие люди, как я, останавливаются перед чумазыми недорослями? — он хлопнул в ладони.

Из соседней комнаты шагнул верзила. Видать, входов в дом несколько. Бугай встал у двери, сложив руки на груди. Я еще раз удивился их размеру.

— Видите ли, — продолжил Рочевский, — я не привык рисковать.

— Я тоже, — ответил я.

Я огляделся и понял — спектакль окончен. Все эти разговоры, намеки, полуулыбки были не про «договориться». Это была прелюдия. Он тянул время и наслаждался моментом. Зачем — до конца еще не понимал, но ясно было: мирно не разойдемся.

Ствол французского револьвера по-прежнему смотрел мне в грудь. Одно нажатие на спуск — и всей истории конец. Но пока это точно было не в его интересах.

Я прокрутил в голове варианты. Их было мало и все так себе. Тогда потянулся мысленно к Хану. Он был моей страховкой снаружи.

Успел только послать картинку, как он пикирует и врезается в окно — не сильно, лишь чтобы пошуметь.

Через пару мгновений за спиной Рочевского раздался глухой, резкий удар. Хан врезался в оконное стекло, приложившись клювом и грудью. Стекло задребезжало, треснуло, но не рассыпалось. Кажется, воздушная разведка при этом не порезалась — и слава Богу.

Рочевский вздрогнул всем телом и инстинктивно обернулся. Рука с револьвером дернулась — прицел сбился.

Этого мгновения хватило. Ремингтон оказался у меня в руке мгновенно.

Я стрелял навскидку, почти не целясь, поэтому дважды — чтобы наверняка.

Первый выстрел пришелся в кисть. Иннокентьевич не успел ни выпустить Лефоше, ни заорать, когда второй угодил туда же.

Клешню его от двух попаданий разворотило в хлам.

Пальцы, кости, кровь — все это разлетелось в стороны, будто по руке ударили кувалдой.

Крик, больше похожий на визг, заполнил комнату. Рочевский стал медленно сползать с кресла на пол, воя и прижимая к груди окровавленный обрубок руки.

Верзила у двери среагировал мгновенно. Рванул ко мне, преодолевая пару шагов одним прыжком. На нем — грубый армяк, подпоясанный ремнем, поверх — короткая овчинная безрукавка. За доли секунды он вытащил из-под полы нож.

Я успел только перевести ствол на него и высадить оставшиеся четыре патрона, так же навскидку: грудь, снова грудь, в живот, а последний уже не разглядел, потому что в дыму оказался. Но остановить такую махину этим было сложно.

Он все равно летел на меня по инерции, словно ему все равно, сколько в нем лишних отверстий.

Вскочить с кресла я не успевал. Спина упиралась в спинку, ноги — под столом, а на меня неслась эта семипудовая туша. Оставалось только вытянуть правую руку навстречу и ждать столкновения.

Пальцы коснулись его колена — и в тот же миг шкаф переместился в мой сундук-хранилище. Меня тут же накрыло — голова закружилась, как бывало уже не раз. К горлу подкатила тошнота. Я быстро достал фляжку с водой, сделал пару больших глотков. Портить Рочевскому ковер я передумал.

Пустой Ремингтон сменил на револьвер Готлякова и откинулся в кресле, стараясь выровнять дыхание.

Передо мной, прямо на полу, сидел Максим Иннокентьевич Рочевский.

Глаза круглые, ошарашенные, уже не похожие на надменного ученого-аристократа или кем там он себя считал. Передо мной был жалкий, испуганный, ноющий человек. А по запаху, исходившему от него, я понял, что он еще и обмочился. Вероятно, в тот момент, когда его звероподобный мажордом канул в никуда прямо на глазах.