Я сел на табурет у печи.

— Мы гостей ждем, Андрей Палыч, — сказал я. — В любой момент могут явиться. И мнится мне, что надо кого-нибудь из них живым взять, дабы поспрашивать.

Он одобрительно кивнул.

— А дальше у вас какие планы? Это ведь, вернее всего, тоже пешки будут… Правильно понимаю, что все эти нападки от Рубанского идут?

Афанасьев взял миску, пару раз зачерпнул кашу, выдохнул.

— Не знаю, Гриша, — сказал он. — Но тоже так думаю.

Он поднял на меня глаза.

— Волк… Студеный… Руднев… это все пешки. И еще то дело с Лешей Лагутиным. Он ведь до сих пор на излечении, а его бы надо в Санкт-Петербург доставить. Да вот пока не выходит. Тут ведь, Гриша, дело очень непростое. Все эти пешки и понятия не имеют, на чьей стороне они играют. Разве думаешь, тот же Карпов Павел Семенович, о котором Студеный поведал, догадывается, что, в конечном итоге, своим мздоимством помогает врагам государства? Нет, конечно. Они просто по привычке не проходят мимо сиюминутной выгоды, откуда бы та ни шла. Паршивая овца в стаде завсегда сыщется при желании. А картину целиком, скорее всего, только сами кукловоды и видят.

— Думаю, что кукловод тот Рубанский и есть, — продолжил он, — хотя и он, скорее всего, не самый главный. Потому как, когда Жирновский покровителям пожаловался, зашевелились уж очень большие люди в столице. Вот так вот, Григорий Матвеевич.

— М-да, картина маслом, — хмыкнул я.

— Чего?

— Да не, это так, присказка. А вы еще полежите, сил набираться надо. Даст Бог, гостей встретим да в Пятигорск двинем. Я пока пойду гляну, как там крестники наши в подполе себя чувствуют.

— Хорошо, Гриша.

Пока мы с Андреем Палычем говорили, в оконце тихо ткнулся клюв Хана. Раз, другой.

— Ага, вернулся, — буркнул я и впустил его через дверь.

Он юркнул в дом и сразу к печи, расправляя крылья. Я дал ему кусок мяса, который он быстро уничтожил. Потом постоял, потоптался в тепле и снова повернулся к двери.

— Давай, — сказал я, выпуская его, — только не замерзни там, разведка.

— Андрей Палыч, вы лежите, — тихо сказал я. — Я вниз спущусь, гляну, что да как.

Он кивнул, не поднимаясь.

Я спустился в подпол. Варнаки лежали под замком, связанные, злые — суслики, не иначе. Чтобы не померзли, я им даже овечьи шкуры подстелил, прежде чем укладывать. Услышав меня, кто-то выругался.

Я не стал отвечать. Просто поднял лампу повыше и оглядел всех молча.

— Сидите тихо, душегубы, — сказал я и захлопнул дверь, заперев на щеколду.

Развернулся к двум другим дверям, до которых ранее руки не доходили. Тем, что были заперты на навесные замки. Вспомнил настороженные самострелы, которые вполне могли охранять не только штабс-капитана, но и что-то не менее ценное для Студеного.

Я достал связку из трех ключей, что снял у авторитета с шеи. Подошел к первой двери. Примерился — и уже вторым по счету открыл замок.

Снял его с проушины, но дверь открывать не спешил, помнил, как Студеный вход охранял. Тут тоже могли быть сюрпризы. Вместо этого привязал к проушине веревку, отступил в угол и потянул.

Дверь стала открываться, и почти сразу раздался сухой щелчок — из темноты проема что-то вылетело со свистом. Похоже, стрела, а скорее арбалетный болт вонзился с характерным звуком в противоположную стену.

— Ах ты ж… — прошипел я.

Потянул за веревку сильнее, дверь распахнулась настежь, но больше ничего не вылетело.

Я осторожно подошел, выставив лампу вперед, и осветил небольшую коморку. Присвистнул.

— Вот те на… ну, Студеный… ну сукин сын!

Похоже, то, что открылось перед моими глазами, было личным схроном Студеного. Он, по ходу дела, сюда награбленное свозил, а потом уже занимался реализацией.

Сразу вспомнилась ухоронка варнаков верстах в двадцати под Пятигорском. Тогда я ухнул под землю, вовсе не ожидая такого поворота. Там добра было, наверное, даже побольше.

Ну, здесь могли быть разные варианты. Вполне возможно, что Студеный сюда волок только самое ценное и не стремился делать огромный склад.

Я поднял керосинку повыше и шагнул внутрь. Коморка была тесная, и запах тут стоял другой. Тряпьем, кожей и пылью сразу пахнуло.

По периметру стояли стеллажи, грубо сбитые из досок. На них лежал разложенный довольно аккуратно хабар. Отдельно — разное огнестрельное оружие: длинные стволы и несколько револьверов, да пистолей. На другой полке приметил отрезы тканей. Еще были сабли, кинжалы, ремни, портупеи.

А вот и, похоже, обмундирование, снятое с солдат и городовых. Вот где, кажись, Студеный взял наряды для варнаков, которые мне повстречались по пути из Волынской в Пятигорск.

Отдельно приметил деревянный короб с посудой. Тут даже серебряные ложки были, и маленький самовар, пара подсвечников и икона в потертом окладе.

Я быстро прошелся взглядом по этому «богатству». Ничего такого, за что глаз сильно бы зацепился. Неужели деньги он в другом месте хранил?

Больше это на кладовку Плюшкина какого-то походило. Но защита у Студеного была сделана вполне себе неплохо, неужто для такого добра?

Я присел, пошарил по углам, потрогал доски, проверил щели. Потом заметил сундук — низкий, дубовый, окованный железными полосами, без замка.

Поставил керосинку на пол и приподнял крышку. Внутри — тряпье, все то же: рубахи, платки, какие-то ремни и черти что еще.

Показался он мне подозрительным, и я посветил лампой вокруг, приметив, что одна стенка чересчур толстая. Постучал костяшками — и понял, что там пустота.

Пальцы нащупали в боковой стенке сундука что-то ровное и гладкое. Пригляделся — там была вставка из доски, посаженная так умело, что не сразу и приметишь.

— Ага… — прошептал я.

Ножом поддел край. Планка не поддалась сразу, будто на шкантах сидела. Я не ломал — покачал, нашел слабину и аккуратно вытащил.

За ней оказался тайник, как я и думал.

Я достал первый сверток, туго перетянутый холстиной. Развернул — и на ладонь посыпались серебряные монеты.

Второй сверток был потолще. Там оказались свернутые в рулон кредитные билеты разных номиналов. Прилично он тут заныкал. Еще один сверток — снова серебро. И внизу небольшой мешочек из тонкой кожи на завязках, в котором оказались золотые монеты.

Похоже, это и была личная касса Студеного, а все эти вещи и хабар — так, для отвода глаз, ну и «чтобы в хозяйстве имелось», коли потребность будет.

Деньги я прибрал сразу в свой сундук-хранилище, пересчитаю потом. Планку вернул на место, подогнал так, чтобы щели не осталось. Тряпье уложил на место, как было.

Потом взгляд снова пробежался по полкам. Решил, что самоварчик этот в хозяйстве тоже сгодится. Небольшой, литра на три, и труба аккуратная. Можно в поход брать.

Заодно посмотрел на посуду, выбрал ту, что попроще. Железные миски, ковшик, пара кружек. Отобрал серебряные ложки — целых восемь штук, те, что были без вензелей. И красивый серебряный поднос.

Взгляд мой остановился на оружии.

Мне ведь еще Аслана надо на службу собирать, так почему бы оказией не воспользоваться и не сделать это за счет варнаков.

Да и дома в хозяйстве у той же Аленки лишний револьвер не помешает. Ее тоже стрелять надо научить, да и деду организовать.

Все бывает, мы же, считай, на границе живем и от нового набега никак не застрахованы. А я в это время могу вполне быть вне дома, поэтому близких обязательно оружием обеспечить надо.

Стал перебирать и нашел револьвер Кольта с припасами к нему. Его я узнал сразу — это было оружие Андрея Палыча. А вот и кобура к нему. И сумка кожаная тоже его с бумагами.

Короче, собрал отдельно вещи, которые нужно вернуть штабс-капитану, и еще четыре револьвера. На разглядывание времени не было, но один точно Кольт, два Лефоше, и один какой-то маленький, на карманный тянет.

Из длинноствольного мне приглянулись два штуцера немецкой работы. Дульнозарядные, но состояние отличное, а главное — не было никаких фамилий и гербов. Вполне могут и на продажу или обмен пойти, или для своих дел оставить не грех.