Тогда как бы из-за пазухи, а на самом деле из хранилища, достал кожаную перчатку и быстро натянул ее на руку.

Хан тут же занял свое законное место, повел клювом.

— Нормально себя вел? А то, гляди, Михалыч на тебя уже два раза жаловался. Вот не станет нас с тобой на постой пускать — придется возле правления палатку ставить.

Он, видно, и правда уже что-то натворил: выслушав мой вопрос, шкодливо опустил клюв и отвел голову в сторону, делая вид, будто его тут вообще рядом не стояло.

— А, Григорий, это ты вернулся! Ну, знаешь, скажу я тебе… — Степан Михалыч аж руками развел, а сам уже хохочет. — Твой Хан — шельма редкостная!

— Чего натворил? — насторожился я, глядя, как сокол на перчатке делает вид, что его тут нет.

— Да все по мелочи, а в целом — хоть взашей гони! Я сметану в крынке на окошко поставил… Так этот шайтан туда клюв засунул, почти вся голова в сметане.

Дык он потом носился, как угорелый. Не видит же ни черта. Ну и опрокинул всю крынку. Да лапами своими, в сметане измазанными, весь пол изгваздал, ну и подоконник.

Я не выдержал и тоже улыбнулся.

— Ну, к сметане он слабость имеет, — признал я. — Извини, Михалыч.

— Заходи давай, — махнул рукой хозяин.

Мы прошли в хорошо натопленную столовую. С кухни шел знакомый запах пирогов и чего-то еще вкусненького. Михалыч поставил чайник, плеснул в чашки чаю.

— Ну? — прищурился он, устраиваясь напротив. — Чего ты такой задумчивый явился? Вроде в добром здравии уходил.

— Да так… встретилась мне сегодня одна семья, — сказал я. — Батюшки у них нет уже пару лет. Лавка на базаре была, торговали. А потом лавка — раз, и в чужих руках. Вдова осталась, дочка лет восемнадцати… и сынишка мелкий совсем.

Михалыч почесал бороду, не торопясь.

— Пятигорск — как большая деревня, Гриша. Тут ежели кто чихнул — к вечеру уже весь город про то знает. Похоже, понял, про кого говоришь.

— Дочку зовут Софья. Мать прачкой теперь подрабатывает. Живут недалеко от рынка, домик у них небольшой.

Михалыч кивнул, будто картинка встала на место.

— А-а… знаю. Тетеревы.

— Василий Александрович Тетерев, — продолжил он. — Купец был не из самых жирных, но башковитый. Тканями торговали. Сам за товаром ездил — то в Ставрополь, то еще куда… в Екатеринослав, вроде, а иной раз и в Нижний, на ярмарку.

Он помолчал, покрутил стакан в ладонях.

— На обратном пути из одной такой поездки обоз их пограбили. Немногие уцелели, сказывали. Его самого там прибили, и сына старшего тоже… — Михалыч тяжело выдохнул. — Шуму много тогда было.

— А потом, — продолжил он, — купец Лианозов подсуетился. Он вроде как в товарищах у Тетерева ходил. То ли бумаги какие поднял, расписки… да и лавку у вдовы, говорят, выкупил. Теперича там он хозяин.

Он прищурился:

— А тебе-то, Гриша, зачем?

Я пожал плечами:

— Да так…

Он секунду смотрел прямо в глаза так, что я сам взгляд отвел, но в душу лезть не стал.

— Гриша, — только и сказал. — Ты аккуратней. Лианозов этот… больно не простой.

Я в ответ только кивнул.

Мы допили чай. Михалыч еще пару раз хохотнул, вспоминая, как Хан, весь в сметане, носился по полу.

Сокол, освоившийся на постоялом дворе, еще и кота местного оказывается регулярно до полусмерти пугал: тот бедолага, завидев Хана, сразу уносился куда глаза глядят. Вместе посмеялись, и я отправился к себе.

С утра погода поменялась. Но, признаться, такая зима мне не по душе. Сегодня слякотно было. С крыш закапало, снег начал пластами сваливаться под окна.

Температура поднялась выше нуля, и неясно, чем это закончится. Думается, явление кратковременное — рано еще зиме сдавать позиции.

— Куда собрался с утра пораньше? — спросил Михалыч.

— К Клюеву, — ответил я. — Лукьян вчера передал: атаман зовет.

— Ну… давай, — усмехнулся он. — Только гляди не зевай, Гриш. Знаю я тебя, — погрозил мне пальцем и улыбнулся.

— Понял, Михалыч, будь спокоен.

Я вышел во двор. Перепрыгивая через лужи, где уже начала скапливаться вода от подтаявшего снега, поскакал в сторону правления Горячеводской.

У правления Горячеводской станицы сегодня было удивительно пусто. Лавка, где обычно восседали старики, обсуждая важные дела и набивая тютюн в трубки, пустовала. Может, утренняя слякоть их разогнала, а может, еще чего.

Да и гостей, что обычно туда-сюда сновали, не было. Ну да ладно, не мое это дело, собственно говоря. Я отряхнул мокрый снег, налипший на сапоги, встряхнул папаху, водрузил ее на место и открыл входную дверь.

Первым мне встретился писарь Тимур Андреевич Лиховцев, что при атамане Клюеве трудился.

Вообще, надо сказать, писарь в станице фигура очень значимая. На нем много что держится, хоть и находится он в тени атамана. А случись что — к нему первому бегут. Можно сказать, в любой станице писарь после атамана — второе лицо.

А часто бывает, что писарь и другими вопросами ведает. Например, по части разведки и контрразведки. Мне это еще Яков Михалыч объяснял, когда я у него деталями устройства интересовался, которые мне не до конца понятны были.

Тимур Андреевич поднял на меня глаза — быстро, оценивающе. Лицо бледноватое, видать, сидячая работа. Пальцы в чернилах, но ногти аккуратно стрижены. Взгляд немного уставший, несмотря на утренний час.

— Здорово ночевали, Тимур Андреевич!

— Слава Богу, Григорий. К атаману? — спросил он сухо.

— К нему, — кивнул я. — Звал намедни.

Писарь отложил перо, подул на бумагу, чтоб не размазалось, и коротко мотнул головой:

— Проходь.

Дверь была приоткрыта. Я постучал костяшками.

— Здрав будь, Степан Игнатьевич, можно?

— Поздорову, Гриша, заходи давай, не стой в дверях! — донеслось изнутри.

Степан Игнатьевич сидел за столом, заваленным бумагами. Рядом — кружка с недопитым чаем. Усы поджаты, глаза чуть красные, будто спал мало. А может, еще до петухов тут уселся дела разгребать — кто их, атаманские заботы, знает…

Он поднял взгляд, и я сразу понял: сейчас будет разнос.

Помолчал для порядка — и начал.

— Ну что… герой, — протянул он. — Выходит, ты на выселки к Студеному сунулся. Сам. Не предупредив.

Я плечами повел — мол, было.

— Я, Степан Игнатьевич.

Клюев постучал пальцами по столу. Не громко, но так, что мне захотелось вскочить и встать по стойке «смирно».

— Ты понимаешь, что бывает за невыполнение приказа старшего по званию? — спросил он и прищурился. — Я тебе велел: сперва ко мне. А ты что удумал?

Я юлить не стал — смысла не было.

— Понимаю, — сказал я спокойно. — Только я пока не строевой казак. Но за этим не прячусь и вину свою признаю. Да только… не в этом дело.

— А в чем? — Клюев поднял бровь. — В том, что ты шибко умный да крученый, сам все можешь?

Я чуть улыбнулся, чтобы не прозвучать дерзко, но и не выглядеть жалко.

— В том, что по-другому тогда нельзя было, Степан Игнатьевич. Времени не было.

Он фыркнул, но слушал.

— Я у варнаков выяснил, что Студеный на выселках, — продолжил я. — И что у него в городе люди есть прикормленные. По бумагам там человек живет, который помер давно, и выселки те уже черти знает сколько времени будто бы власти городские не замечали.

Я и прикинул: коли бы к вам пришел, да вы казаков в ружье подняли, да еще до утра выхода ждали — какой-нибудь соглядатай мог туда раньше нас добежать. И все… карачун тогда штабс-капитану.

Клюев молчал. Только усы чуть дрогнули.

— Потому ночью и рванул, — добавил я. — Тихо пост на выезде миновал, не светился. Думал — успею до того, как в городе пропажу своих деловые прочухают.

Степан Игнатьевич смотрел долго, будто прикидывал: вру или нет. Потом тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Голова у тебя, Гриша, кажись, варит. Но и дури тоже — хоть отбавляй, — сказал он наконец. — Тебя ж там просто могли как кутенка придавить, и все. Мы б даже не знали тогда, где башку твою дурную искать.