Он покачал головой:

— Ты хоть бы догадался записку какую мне передать. Я тогда поутру прислал бы казаков, эх ты… — махнул рукой.

Я развел руками.

— Я и сам не рад был лезть в это логово. Только там Андрей Павлович… — я не договорил, но и так понятно.

Клюев постучал пальцем по бумаге, словно точку поставил.

— Добре, — сказал он и махнул рукой. — Чего с тебя возьмешь… казачонок. Ты и прошлым летом чудил… хоть и живой покуда с такими выкрутасами — и на том спасибо.

Я хмыкнул:

— Авось еще повоюем, атаман.

— Авось, — буркнул он. — Только ты, Гриша, заруби себе на носу: в следующий раз хоть весточку дай. Хоть обмолвись, чего задумал.

— А то я ж цельный день по Пятигорску и округе казаков гонял, снег прочесывали, тебя ища, — добавил он.

— Извинения просим, — опустил я голову.

Только сейчас по-настоящему подумал, что во всей этой операции и правда есть мое упущение.

Будь там хотя бы пара, а лучше пятерка казаков, встретили бы мы братию Волка совсем на других условиях. И, глядишь, сидел бы сейчас этот паскудник у нас под замком и песни пел.

Ну что сделано, то сделано. Главное — учиться на своих ошибках, а лучше еще и чужие в специальную тетрадку по головотяпству записывать. В жизни пригодится.

Клюев помолчал еще секунду, будто переваривал, что разнос уже устроил, а не в коня корм. Потом вздохнул и потянул к себе кружку с остывшим чаем.

— Добре. Теперь по делу, — сказал он. — Штабс-капитан Афанасьев поутру срочно умотал в Ставрополь. Вчера тебя искал, да не нашел. Велел передать, что дальше все по плану.

И так заинтересованно правую бровь так поднял, будто ждал, что я ему сейчас этот «план» в подробностях расскажу.

А мне захотелось рукой по лбу хлопнуть:

«Какой, к черту, план? Нет никакого согласованного плана. Мы уже полгода работаем по плану, который известен одному лишь Андрею Палычу. А я в нем — что-то вроде затычка для любой дыры. И остается только догадываться, что дальше у нас по плану с этим развеселым секретчиком».

Мысли мелькнули, и, видать, Клюев что-то по моему лицу прочитал. Но откровений, понятно, не последовало, и бровь свою он опустил.

— Благодарствую, Степан Игнатьевич. Поутру, говорите? — переспросил я. — Он хоть с охраной?

Клюев кивнул.

— А то, как же. Мне уж прошлого раза хватило. Сейчас я пятерых казаков ему выделил. Да и в возке он поехал — слаб покуда, не восстановился полностью. Не мальчишка ведь, — буркнул атаман и глянул на меня. — Это ты у нас непойми-кто: с простреленной ногой через пару дней уже скачешь, да еще и варнакам в трактирах тумаков раздаешь, — хохотнул он.

Я улыбнулся, но промолчал, просто поддержав его иронию.

— По полиции… — Клюев вздохнул. — Взяли городового Едрихина Дмитрия, околоточного надзирателя Кондратьева — того самого, который Лапидуса на тот свет отправил. А вот помощник новый полицмейстера, Карпов Павел Семенович, убег. Хотя Афанасьев думает, что его убрали — и делу конец.

— Продолжаем допросы. Со всей этой шоблой Студеного тоже покамест возимся, — добавил он.

— И как выходит? — спросил я.

— А как же, — хмыкнул он. — Там из варнаков тех, почитай каждый уже на четвертак каторги себе наговорил. Да пока не отправляем их в каторжане — еще могут понадобиться тут, под боком.

— Полицмейстер-то доволен помощью? — спросил я.

— Да какой там! — махнул атаман рукой. — Он теперича волком на меня смотрит. Будто я у него в доме все столовое серебро спер.

— А сам-то что? Сам же все на нас скинул: мол, ваша станица, вам и за территорию окрест отвечать. Ну, вот мы и ответили. Так и лавры теперь нам со станичниками. А ему это, видать, как ножом по причинному месту.

Он прищурился:

— Они думали, это дело никогда не распутается, да и штабс-капитана уже в мыслях похоронили. А тут — вон как завертелось.

Клюев потянулся к ящику стола, что-то там звякнуло.

— Еще вот, — сказал он и достал пузатый кошель. — По схрону… посчитали. Тебе причитается часть трофеев.

Он прищурился одним глазом — так, будто между делом спрашивал: не прикарманил ли я чего раньше. Только вслух этого, понятно, не сказал.

Я даже бровью не повел. И Клюев положил на стол деньги.

— Восемьдесят рублей серебром, — сказал он. — Бери. По правде, и по укладу нашему — твое.

Я кивнул, убрал кошель в карман. Наконец-то мне что-то «причиталось» вот так, официально.

— Спаси Христос, Степан Игнатьевич.

— И еще просьба есть, Григорий. Скоро ты в Волынскую двинешь, я знаю. С оказией письмо отвези атаману Строеву.

Он протянул конверт, запечатанный сургучом.

— Сделаю, Степан Игнатьевич.

Клюев поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Ну, ступай, казачонок. И смотри мне… — шутливо потряс он пальцем.

— Понял, — усмехнулся я. — Буду в оба глядеть.

Он хмыкнул, и на этом мы распрощались.

Погода на улице не изменилась — все так же слякотно. Я вышел из правления, повернув в сторону постоялого двора.

После обеда надо заглянуть в оружейную: много чего там прикупить следует, да и кое-какие трофеи Игнатию Петровичу продать можно.

Но по дороге взгляд зацепился за вывеску: «Цирюльня». Я сразу вспомнил, как Аленка месяц назад мне патлы срезала — старательно, но видок вышел, мягко говоря, на любителя. А с тех пор я уже знатно оброс. Вот и решил наведаться к мастеру.

В крохотной цирюльне пахло мылом, влажными тряпками и чем-то резким, спиртовым. На стене висело мутноватое зеркало, под ним — полка с расческами, ножницами и бритвами.

На гвоздях — сероватые застиранные полотенца. В углу — таз и кувшин с водой, рядом ремень для правки бритвы, натянутый на крюках.

А еще на верхней полке стояла здоровая стеклянная банка. Внутри — темные пиявки. Я, когда разглядел, невольно плечами передернул.

Возле кресла возился мастер — худой, жилистый, с аккуратными усиками. Рукава закатаны, фартук чистый, даже, похоже, накрахмаленный.

— Здрав будь, мастер, — сказал я.

— Поздорову, юноша. Коли стричься — проходи, садись. Как хочешь?

— Коротко, — ответил я.

— Коротко — это как? Под горшок? — хмыкнул он.

— Не. Над ушами и сзади — покороче, чтоб не мешало. А сверху тоже подстричь, но побольше оставить и чуб, конечно же. Я покажу, как начнете.

Цирюльник удивленно поднял бровь, но спорить не стал. Накинул мне на плечи полотнище, затянул на шее.

Я объяснил, как мог, простыми словами, что именно мне нужно. Он быстро понял и разошелся: расческа, ножницы, снова расческа. Волосы летели в стороны.

Иногда он отходил к зеркалу, щурился, оглядывал меня и снова принимался за дело.

— Чудной ты, казачонок, — пробормотал он.

— Ну и добре, — сказал я.

Когда закончил, провел ладонью по вискам, пригладил выбившийся волосок, потом взял опасную бритву, пару раз чиркнул по ремню и аккуратно подчистил кантик на шее и виски. Быстро и ловко — мастер сразу виден.

— Готово, — сказал он и отступил.

Я посмотрелся в зеркало. Лицо будто преобразилось, даже взрослее стало.

— Ладно вышло, — признал он. — Мне нравится.

Он взял стеклянный пузырек, брызнул мне на шею чем-то резким и пахучим.

— Сколько с меня?

— Двадцать копеек, — сказал он без стеснения.

— Добрый день, Игнатий Петрович!

— И тебе не хворать, Григорий! А я уж и не чаял тебя увидеть!

— Как же так, — усмехнулся я. — И записка от вас была, и договаривались, что меня дождетесь, разве не так?

Я вопросительно глянул на оружейника.

— Да все так, все так, Гриша, — развел руками Игнатий Петрович. — Вот только жду-поджидаю, когда ты наведешься, а тебя все нет и нет. Уж было хотел снова в Волынскую весточку отправить, а тут ты сам.

Он покачал головой и, уже понизив голос, добавил:

— Я просто с дуру проговорился знакомцу одному, что на заказ «Шарпс» привез одному особо страждущему.

— Так он, не будь дураком, в трактире возьми и разболтай по пьяни. А там офицеров было битком. Вот они меня и одолевают последние две седмицы.