Сначала «посмотреть только», потом — «продать клянчат», даже цену двойную предлагали.

— Но я как же так могу, коли для тебя заказывал? — развел он руками.

— Хотел было еще заказать, да только проблемы какие-то с поставкой. Может, и сладится, когда, да пока — один экземпляр.

Я аж подивился. Таким уж дельцом Игнатий Петрович раньше казался. Особенно когда в мой прошлый приезд в руках мою револьверную винтовку Кольт М1855 держал: глаза у него прямо загребущие были.

Скажи мне тогда, что кто-то цену двойную предложит, я бы сразу заключил о нем — не устоит. А он, гляди-ка, слово дал и держит.

От таких мыслей мне даже неловко стало. Будто я его зря его в такие торгаши записал, что ради прибыли все продадут и все купят…

— Оно, конечно, приятно слышать, что офицеры цену двойную сулят, — сказал я, улыбаясь. — Только мы же договорились.

— Вот поэтому и держу, — буркнул он. — Скорее бы уж сбагрить тебе ее, а то ведь и тройную могут предложить. А я же торговлей занимаюсь, Гриша, не смогу устоять, — ухмыльнулся. — Так что забирай свою винтовку, Христа ради прошу.

Долго я думал, еще до похода в лавку, нужно ли ее выкупать. Оружие редкое. И то, что мне так свезло — три таких винтовки к рукам прибрать — большая удача.

А ведь сломается одна — что потом? В бою все может статься.

Да и Аслана снаряжать надо: одну, пожалуй, ему выдам, две себе оставлю. Мне, по уму, и одной хватило бы, но раз уж есть — чего стесняться. Аслану, тоже должны в Войске выдать уставную, но что там будет, неизвестно.

— Добре, Игнатий Петрович, — сказал я. — Несите ее уже сюда. Не собираюсь отказываться.

— Ну вот и любо, — буркнул он и полез под прилавок.

Снизу появился чехол — такой же, как у меня уже в двойном экземпляре имеется. Похоже, эта винтовка из той же партии в Россию попала, что и предыдущие. В целом неудивительно: какой-то делец завез сколько смог, а дальше они разошлись по городам и весям нашей необъятной.

— По деньгам… помнишь, на чем договор держали?

— Помню, — кивнул я и достал кошель, что недавно от Клюева получил.

Серебро оказалось на прилавке. Игнатий Петрович пересчитал быстро и кивнул.

— Вот и отлично. Не пожалеешь, Григорий, — улыбнулся он.

— Благодарствую. А теперь, Игнатий Петрович… — я оглядел лавку. — Мне еще огненного припаса надо. И много.

Он поднял бровь:

— Ты что, войну один собрался начинать?

— Да нет, — хмыкнул я. — Просто понимаешь… Винтовка эта — оружие больно непростое. И я сейчас не про надежность и устройство говорю.

— А про что тогда? — удивился Игнатий Петрович.

— Дык про дальность стрельбы. Из нее, коли наловчиться, можно и на пятьсот, и на восемьсот шагов работать. Очень немногие штуцера так могут, да и сыскать их нелегко.

А тут еще и скорость перезарядки дивная.

Но чтобы приловчиться метко стрелять на такие дистанции, патронов сжечь надо уж больно много.

— Только оно того стоит, — добавил я. — Были уже не раз случаи, когда с моим Кольтом М1855 хрен попадешь — далеко шибко. Там-то предельная дистанция — шагов сто пятьдесят-двести.

Вот и приходилось ближе подползать, да рисковать башкой.

А будь в руках пристреленная вот эта, — я приподнял «Шарпс», — так и ползти ближе не нужно вовсе. Главное — пристрелять толком, тогда можно бить с дистанции, недоступной другим, и самому в условной безопасности оставаться.

— М-да… — почесал затылок Игнатий Петрович. — Теперь понял, зачем тебе столько припаса.

— Патронов бывает или очень мало, или мало, но больше не унести, — хохотнул я.

Оружейник какое-то время переваривал сказанное, а потом заржал, и довольно громко.

— Вот шутник… — сказал он.

Потом кивнул и жестом позвал меня ближе:

— Давай все, что есть, — ответил я сразу. — И еще, чтобы я мог сам снаряжать. Бумагу, порох, пули… ну и капсюли, конечно.

— Капсюли — это да, — буркнул он. — Их бери с запасом, не пожалеешь.

— Добре, — сказал я. — Доставай, а то только болтаем.

— Ты ж сам снаряжать хочешь? — напомнил он.

— Хочу, — кивнул я. — Дешевле выйдет. Да и главное — из нашего медвежьего угла до лавок не набегаешься. А вот порох, капсюли, бумагу — запасти можно. Да и взаймы у соседа взять, коли прижмет.

Он молча достал коробки с капсюлями, свертки особой бумаги, пропитанной селитрой, мешочек со свинцом, банку с порохом.

Я смотрел, как он раскладывает, и прикидывал в уме.

— Мне на тысячу выстрелов сделай, — сказал я.

Игнатий Петрович приподнял бровь:

— На тысячу?..

— Угу, — подтвердил я. — И то, скорее всего, все это на тренировки изведу.

Он хмыкнул и полез за прилавок еще раз. Потом еще. И еще.

На стойке выросла целая куча: капсюли — пачками, бумага — стопкой, свинец в прутах, порох — в крепкой таре.

— Шибко ты нынче разошелся, — буркнул он, но ухмылялся.

— Ничего, — сказал я. — Сдюжим.

Он еще добавил припас на револьверы: порох, капсюли, свинец.

Все завязал бечевкой в три свертка. Один из них был поменьше — там весь свинец в куче.

Я поставил на прилавок тяжелый мешок.

— А это что у тебя?

— Трофеи, — сказал я. — Глянь, что возьмешь, может, что оставлю, а так мне столько ни к чему.

Оружейник развязал тесемку и начал выкладывать на стойку.

Сначала пошли длинные стволы: два ружья — одно совсем в негодном состоянии, с трещиной на ложе; второе получше, но тоже доводки просит. Потом — какая-то старая фузея, тяжелая, будто из прошлого века, с массивным стволом и грубой работой.

Игнатий Петрович постучал ногтем по стволу, понюхал замок, хмыкнул:

— Эту… разве что как дубину использовать. Удар, Гриша, знатный выйдет, — хохотнул он.

— Господин хороший, прошу без оскорблений, — важно сказал я, приподняв указательный палец. — Это, между прочим, историческая ценность.

От чего мы оба рассмеялись.

Потом пошли те самые револьверы, что я на стеллаже в схроне взял.

— Разномастные, — сказал он, будто про тараканов.

Один покрутил в руках, у уха поклацал, барабан провернул:

— Этот — «Кольт» из старых еще моделей, — пробормотал. — А этот… француз какой-то. Умеют делать лягушатники, да только капризные бывают. Но тут вроде ничего. И тоже капсюльный, на карманный больше тянет. Ну и Лефоше — опять две штуки.

— Слушай, Гриша, — сказал он наконец, — вот эти две двустволки я у тебя возьму за копейки, не обижайся. А вот револьверы… тут другое. Лефоше у меня неплохо офицеры берут, что в отпуска на воды приезжают.

Правда, с припасом к ним тяжко, да то уже не моя беда.

Кольт в порядок привести можно, а этот карманный — на любителя.

— Гляди, Игнатий Петрович, — сказал я. — Я хотел два из них оставить для деда и Аленки. Сестра у меня в Волынской. Чтобы и обращаться могли, и снарядить, и пострелять при нужде. Сам знаешь — места у нас дюже неспокойные.

— Это да… — задумался оружейник. — Ну, гляди. Если стрелять будут редко, я бы им Лефоше дал. Там с перезарядкой никаких проблем, хоть и шпилечные патроны кусаются по цене.

— Скажи, а Кольт капсюльный у тебя вот такой, как этот, случайно не найдется? — спросил я. — Я бы деду с Аленкой одинаковые вручил. Они рядом всегда, снаряжать сами научатся без проблем, да и на стрельбище порох жечь вдоволь, а не облизываться, как с Лефоше.

Игнатий Петрович покачал было головой, но потом прищурился и полез куда-то в глубь лавки.

— Найдется ли… — пробормотал он, улыбнувшись.

Он исчез за занавеской, там что-то стукнуло, потом звякнуло.

Вернулся он с револьвером в руках — таким же, как тот, что я Аслану отдал. Видно, что не новый, но вполне рабочая машинка.

— Во, — сказал Игнатий Петрович и положил на прилавок. — Такой у меня один есть.

Я взял его, провернул барабан, прикинул по весу.

— Сколько? — спросил я.

— Для тебя — двадцать два рубля серебром, — сказал он.

Я аж губы поджал:

— Игнатий Петрович, перед вами ведь не офицер какой расфуфыренный стоит, а казак молодой, — расплылся в улыбке.