Теперь ехал настороженно. Звездочка шла осторожным шагом, кокон с Ханом передо мной чуть покачивался. Я сунул ладонь под край — тепло от картофелин еще не вышло. Хан шевельнулся недовольно, будто поругался за то, что холоду напустил. Значит, с ним все в порядке.

Тропа ощутимо виляла, иногда уходила в низину, иногда забиралась на какой холмик. Я прикидывал время и расстояние, но ночью это было непросто. Казалось, выселки должны уже скоро показаться — если, конечно, там хоть что-то светится. Иначе разглядеть их будет шибко непросто.

Я как мог напряг зрение, вглядываясь в темноту. Повезло, что небо было чистым, и хоть какой-то отсвет от звезд и луны присутствовал.

Наконец впереди проступили темные силуэты строений. Сначала одна черная клякса, потом другая.

Я остановил Звездочку и прислушался. Никаких голосов или звуков разобрать не удалось. Где-то в стороне скрипнуло дерево — на выселках или в перелеске, совершенно не понятно.

Тогда разглядел тусклый свет, пробивающийся из окна дома. Я увел Звездочку в сторону, за редкий кустарник, в ложбинку, чтобы ее не было видно с двора. Накинул на спину попону, насыпал в торбу овса, погладил по шее.

— Тихо стой, — прошептал я. — Не вспугни мне супостатов.

Хана в коконе оставил на ней же, только тесемки развязал, да закинул внутрь еще три горячих картофелины. Образами объяснил Хану, чтобы пока не дергался. Если все успею в ночи — глядишь, и не понадобится помощь пернатого разведчика.

Тихо направился к единственному огоньку, стараясь меньше скрипеть снегом. Звук все равно раздражал, и я как мог скрадывал шаги, хоть получалось не всегда.

Подошел ближе и остановился. В воздухе уже чувствовался запах навоза и дыма — жилище было явно обжитое.

Шаг за шагом я приближался к дому. Теперь он был виден отчетливо: низкий, приземистый. Рядом — сарай и банька.

Шагов за пятьдесят я присел, замер, прислушиваясь. Чуйка подала знак — а это значит, что терять концентрацию никак нельзя.

Я двинулся дальше, обходя открытое место. Хотел выйти так, чтобы видеть и окна, и двор, и при этом иметь возможность куда отступать, коли будет потребно.

И как раз в этот момент из темноты слева, откуда я ничего не ожидал, прозвучал тихий, но очень неприятный голос:

— Кто таков? Куда прешь?..

Я хоть и был настороже, но этот голос из темноты все равно не слабо напряг. Сначала захотелось рвануть в сторону с линии огня или уйти в перекат. Но, быстро осмыслив ситуацию, я решил поступить по-другому.

Для начала выровнял дыхание и сразу обратился к невидимому противнику:

— А, дяденька, слава Богу добрался! — заговорил я быстрее, как заполошный мальчишка. — Меня дядь Миша Колесо и Трофим прислали, велели до утра непременно добраться. Вон бумагу даже какую-то дали, только читать я не учен. Сказывали, Студеному велено передать, а кто это такой тута — скажут.

Из темноты шагнула коренастая фигура. Сначала я видел только очертания, потом блеснул ствол.

Ружье он держал правильно. Не «для виду», а так, чтобы в один миг довернуть и разрядить в меня.

Если бы было посветлее, он бы легко разглядел мою черкеску с разгрузкой, и номер бы не прошел. Оставалось лишь надеяться, что поверит на слово.

— Чего брешешь! — коротко бросил он, но подошел еще ближе.

Я даже голос сделал тоньше:

— Вот те крест, дяденька… сами поглядите! Зачем мне брехать-то? Я и так чуть не околел, пока сюда добирался. Коли Семка Драчев кому слово дал, так в лепешку расшибусь, да сделаю! Тем более мне Трофим еще полтину обещал, коли справлюсь.

Он остановился в трех шагах.

— Давай бумагу, Семка Драчев, — сказал он уже спокойнее, но ружье не опустил.

— На, дяденька… — я сделал пару шагов ближе и из-за пазухи потащил свернутый пустой лист.

Он наклонился чуть вперед. И в этот момент я ускорился.

Кинжал-бебут появился в руке из моего сундука, заменив бумагу. Одним движением снизу вверх я вогнал лезвие ровно ему под подбородок.

Варнак даже крякнуть не успел. Глаза округлились, рот приоткрылся, воздух вышел коротким сипом. Ружье выпало из рук на снег и глухо ткнулось прикладом.

Он сам, сделав шаг назад, стал заваливаться. Благо рядом был сугроб, я просто направил в него тело, так что шума от падения этого здоровяка не вышло.

Я замер, прислушался.

Со стороны дома звуков не было: ни голосов, ни скрипов двери. Только ветер слегка подвывал, да где-то в конюшне лошадь всхрапнула.

Я поднял ружье и убрал его в свое хранилище. С трупом возиться не стал: темно, времени нет, до утра его все равно не так-то просто найти.

Постоял еще, прислушиваясь, не пойдет ли кто на шум. Один он в секрете был или нет — гадать можно до утра. Вычислить второго в такой темноте можно разве что по щучьему велению. Тепловизоров и прочих чудес у меня, и ни у кого нет, так что работаем как можем.

Я двинулся к дому, через каждые три шага замирал и прислушивался.

Трофим говорил, будто в доме пятеро жить смогут, если потесниться. Но лучше ждать большего их числа, чем опростоволоситься.

Я прикинул, как там все может быть устроено. Скорее всего одно помещение: печь ближе к середине, лавки вдоль стен, стол, сундук да хозяйский угол.

Конюшня и баня стояли поодаль. Я посматривал на них боковым зрением, но в то, что там сейчас сидит зубастый отряд и ждет именно меня, не верил.

Значит, оставалось надеяться, что большая часть тех, кто первого января напал на Афанасьева, уже разбежалась восвояси. А здесь — только ближники Студеного, те, кто при нем постоянно.

Я почуял слабый запах дыма, печь в доме подтапливали даже ночью.

И тут в голове вспыхнули кадры, как полгода назад под Георгиевском нас с Андреем Палычем Жирновский в ловушку заманил. Штабс-капитан тогда в больничке оказался, а я в амбаре графа на веревке очухался. И в тот раз отряд отморозков действовал слаженно.

Это нападение я не видел, но по описанию событий Истоминым это вполне могли быть одни и те же, довольно профессиональные люди. И вот если наемников много, да еще они такие умелые, то дело худо.

Выходит, и в тот, и в этот раз отряд хорошо обученных людей достигает или почти достигает поставленных целей.

Я постоял у угла дома, восстановил дыхание. Затем скользнул вдоль стены и подкрался к двери. Она была закрыта, но не плотно, похоже, держалась на одном крючке. Достал узкий нож, который снял у какого-то татя, и просунул его в щель.

Толкнул дверь плечом и шагнул в сени. Стараясь не издавать ни звука, стал пробираться к двери в хату. По пути запнулся за какую-то деревянную бадью и чуть не навернулся. Было бы весело, если бы из-за этого поднял всех упырей в доме.

Приложился ухом к двери и стал слушать, что за ней происходит. Но за дверью стояла тишина.

Странно вообще, что наткнулся на того ухаря в темноте. Надеюсь, за стенами этого дома он был единственным из бандитов. Тем не менее нельзя исключать, что на поднявшийся шум сюда может подтянуться еще кто-то из другого секрета.

Я ухватился за ручку и потянул на себя. Дверь издала тонкий протяжный скрип, от которого я неслабо напрягся.

— Сеня, ты там ходишь? — сразу раздалось изнутри.

— Угу, — ответил я, стараясь максимально подражать голосу, что слышал в темноте совсем недавно.

Вышло так себе, но деваться было некуда.

Я ступил внутрь. Сразу почувствовал жар от печи, который ударил в лицо после долгого стояния на морозе. В воздухе витал запах дыма, пота, перегара и какого-то варева.

Свет в помещении давала масляная лампа на столе. Она была чуть прикрыта тряпкой и больше походила на ночник. Прямо за этим столом сидел человек спиной ко мне. Это он интересовался, Сеня ли тут ходит по ночам, но разворачиваться так и не удосужился.

Я огляделся по сторонам, особенно держа на контроле стол с сидящим.

Пока насчитал пятерых варнаков. Двое лежали на каких-то шкурах у печи и похрапывали, один на широкой лавке накинул на себя тулуп. Еще в углу была кровать — в свете тусклого ночника взгляд выхватил лишь пятки лежащего на ней человека.