— Где… где он? Где Федул? — выдавил наконец.

— Нету больше Федула, — отрезал я. — Теперь вопрос не о его, а о твоей шкуре.

— Где Студеный обитает? — спросил я.

— Да ты, малец, знаешь ли, что с тобой будет! — взвился он, голос сорвался на визг. — Ты ж не понял ешо, куда влез!

Я даже не моргнул.

— Звать тебя как? — сухо уточнил, будто о погоде спрашивал.

Не спеша завел руку за спину — в ней появился кинжал. Лезвие в сумерках блеснуло сталью. Варнак сглотнул и сразу притих.

— Тр…Трофим… — выдавил он машинально.

— Вот и славно, Троша, — ровно сказал я. — Теперь слушай сюда. Коли ты мне все как на духу выложишь — уйдешь легко, даже не заметив. А ежели вздумаешь орать, стонать или брехать — пеняй на себя.

Он дернулся, хотел вставить словечко, но взгляд вновь уперся в кинжал.

— Я ваше племя и раньше изводил, — добавил я тише, — и далее щадить не собираюсь. Говори, где Студеного искать!

— Дык я энто… — замялся он, будто слова в горле застряли. — Я ж… не знаю…

Я молча медленно подвел острие к его левой глазнице.

Трофим побелел.

— Уехал он… как есть уехал, — затараторил вдруг. — На выселки! Приключилось у них там что-то, не знаю. Меня на дело не брали, и наших всего троих самых ближних с ним было. А кто поехал — те ешо не возвращалися.

Он говорил быстро, спотыкаясь.

— Я случайно услыхал у Колеса, что Студеного седмицу в городе не будет.

— Кто такой Колесо? — сразу спросил я.

— А-а, то Мишка Колесо… он на посылках у Студеного обычно ходит, — Трофим дернул связанными руками и поморщился. — Ну и на дело его берет иногда.

— И что он говорил? — не дал я разговору смазаться.

— Говорил, чтоб мы тихо сидели, — выдохнул тот. — На базаре щипать можно, а в большие дела покуда не лезть. Обождать надобно, пока… пока успокоится.

— Что успокоится? — уточнил я.

Он пожал плечами.

— А я и сам не ведаю. Сказано — значит сидеть тихо. Ну мы и не высовывались.

Я чуть отстранился и мотнул головой в сторону дороги, по которой мы сюда приехали.

— Это с Колесом ты сегодня на малину приперся?

— Угу… с ним, — быстро закивал Трофим.

— Выселки где? — спросил я.

Он вдохнул, будто перед прыжком.

— Верст десять будет. Коли в сторону Георгиевска ехать, то через две версты поворот у большого камня. Там солдатик какой-то отставной давеча жил… да вот как год, кажись, представился.

Трофим сглотнул и добавил:

— Но по бумагам до сих пор проживает. Студеный ж с полицмейстером или еще с кем договорился, видать… ну и место то не замечают. Будто и нет его.

Я замолчал, какое-то время глядя как бы сквозь Трофима. Выходило, что шансы участия Студеного в нападении на Афанасьева только выросли. И если штабс-капитан жив, то, с большой вероятностью, его держат там же, где этот «авторитет» сейчас отсиживается.

Я быстро прикинул, как быть дальше. Можно рвануть к Клюеву и поднять станичников. Но тогда о шевелении могут узнать раньше, чем мы выедем. Помнится, недавно уже было похожее с Лапидусом в лавке.

Если у Студеного и правда есть прикормленный чиновник в полиции, то могут быть и другие соглядатаи.

С другой стороны, лезть одному тоже не сильно хотелось. Если там ухорезов с десяток, дело выходит очень непростое.

А еще этот возок с Федулом и Трофимом. Их пропажа уже к утру кого-нибудь насторожит. Тот же Мишка Колесо весточку Студеному отправить может.

— Сколько их там, на выселках? — спросил я.

Трофим пожал плечами.

— Да откуда ж мне знать… Я там раз был, по теплу еще, — пробормотал он. — Домишко невелик. Баня старая есть, да конюшня.

Он посмотрел на меня исподлобья, словно пытаясь угадать, что я сделаю дальше.

— В доме… ну пятеро, может, смогут жить. Тесно только будет. А сколько нынче там — не ведаю.

Я понял, что по этому делу больше с него не вытянуть. Другие секреты Трофима меня сейчас не интересовали.

Я выдохнул и дотронулся до его руки. Трофим исчез.

На миг картинка перед глазами поплыла. Ноги стали ватными, и я ухватился за борт возка, чтобы не рухнуть. Подташнивать начало не хило.

Полгода назад меня, помнится, куда сильнее полоскало после таких фокусов. Сейчас было легче, но приятного все равно мало. Привыкнуть к этому, наверное, нельзя… может, оно и к лучшему с другой стороны.

Постояв немного, выровнял дыхание и оглядел возок. Ничего ценного в нем не имелось. Да и не до трофеев мне было.

Я снял вожжи с колышка и вывел лошадку чуть вперед, к дороге.

Если решит, что хорош здесь мерзнуть, потянет возок сама. А там кто-нибудь реквизирует или хозяев начнут искать. По большому счету, мне теперь до этого дела не было.

Я постарался тихо уйти из этого района, в итоге перешел на быстрый шаг в сторону Горячеводской. Нужно было поспешить на постоялый двор к Степану Михайловичу — похоже, пора было собираться в дорогу.

К Горячеводской я вышел уже в полной темноте. Мороз к вечеру будто прижал посильнее, я и по дороге немного озяб. А ведь предстояла дорога на десять верст.

На постоялом дворе у Михалыча я задержался ненадолго. Подкрепился хорошенько и отправился в свой угол. Там переоделся, нацепил разгрузку, перекинулся парой слов с хозяином — и сразу собрался в путь.

Степан Михайлович был занят постояльцами, разговаривать ему было некогда, а мне это только на руку. Он глянул на меня внимательно и, поняв, что я опять что-то замыслил, буркнул что-то вроде: «Не лезь на рожон, Гриша», — и перекрестил меня на пороге.

Пятигорск остался позади быстро. Огни редких окон меркли, и вскоре дорога погрузилась в темноту. Пришлось запалить керосинку — иначе и носа своего не видать.

Я думал о Клюеве. Правильно ли сделал, что не пошел к нему? Снова взвесив все «за» и «против», решил, что теперь уже ничего не поменять — время покажет.

Дорога на Георгиевск, еле освещаемая светом лампы, шла ровно. Благо была хорошо укатана, Звездочка двигалась спокойно и размеренно.

Я зыркал по сторонам, ожидая, когда покажется тот самый камень с отвороткой на выселки Студеного.

Передо мной был приторочен кокон с Ханом — решил все-таки взять его с собой. Неизвестно, насколько затянется путь, а воздушная разведка дорогого стоит. Поэтому я забросил внутрь очередной кусок мяса вместе с двумя горячими картофелинами.

Про картошку — отдельная история. Долго думал, как на морозе поддерживать в коконе хоть какое-то тепло для Хана. В итоге попросил Михалыча отварить большой чугун картошки. Овощ этот, так любимый мной в прошлой жизни, тут такого значения не имел. Особенно казаки картошку не жаловали. Если и выращивали, то больше на корм свиньям. Да и мелковата она была. На столе ее увидеть можно было крайне редко — в основном у тех, кто другого позволить себе не мог.

Так вот, отварил мне Степан Михалыч картошечки, я воду слил, а саму, еще горячую, аж пальцы обжигала, убрал в хранилище. Решил проверить, будет ли она хоть немного согревать птицу в зимних путешествиях. Сейчас, можно сказать, и начинался этот эксперимент.

Пара верст днем — пустяки даже пешком, но ночью, да еще без нормального освещения — совсем другое дело. Приходилось ехать очень внимательно, вот я и не гнал.

Наконец впереди, в темноте, вырос холм в снегу. Сначала показалось — куст или куча мусора, но, когда глаза привыкли, понял, что это камень.

Я придержал Звездочку и стал разглядывать, где тут та самая отворотка, что должна привести к выселкам Студеного.

К камню подобрался шагом, внимательно озираясь. Съезд с дороги нашелся не сразу. Дорожка уходила вправо, между кустами. Это даже не дорога — узкая тропа, видно, телеги здесь ходили нечасто.

Следы ночью я все равно толком не рассмотрел бы, да и смысла не было. Главное — тропу не занесло, значит, какое-то движение тут бывает. В тусклом свете лампы она вполне угадывалась.

Надо было прикинуть: если до выселок осталось верст семь-восемь, как говорил Трофим, то керосинку придется вовремя погасить, чтобы не выдать себя.