— Так… — он разложил добро на лавке. — Кафтан поношенный, но крепкий. Тебе в самый раз будет.

Кафтан оказался темно-серым, местами подлатанным.

— Кожушок овчинный вот, — он помял рукав. — Потрепанный, но зато не замерзнешь. И гляди, он короткий — в нем двигаться сподручнее будет.

— Шапка вот, — Михалыч поковырялся в свертке и вытащил низкую меховую шапку без разлета.

— Отлично. А на ноги есть чего? — спросил я.

— Валенки, — довольно достал он пару. — С заплатами, конечно, но, если полностью оденешься, казака в тебе никто не узнает.

В своей комнате я переоделся, казачью справу сложил аккуратно в сундук — мало ли как дело пойдет, лучше, чтобы все было под рукой. Туда же отправилось и оружие.

Шапку я опустил почти до бровей — получилось вполне реалистично. Михалыч, оглядывая мой новый вид, одобрительно хмыкнул.

— От почтовой площади к базару третья улица вправо, — пробормотал я, повторяя слова Руднева. — Дом двухэтажный, с резными наличниками, зеленые ворота, рядом пустырь и калитка сзади.

— Чего бормочешь? — прищурился Михалыч.

— Да так, вспоминаю кое-что.

— С Богом, Гриша! — перекрестил он меня.

— Спаси Христос, Степан Михалыч.

На улицу я вывалился уже в пятом часу вечера, скоро и темнеть начнет. Зимний день короток.

Я направился из станицы к Пятигорскому базару. Топать пришлось минут двадцать, несмотря на то что шустро передвигал ногами. Первым делом решил оглядеться среди рядов. Но, когда добрался до места, понял, что опоздал. Почти все уже свернули торговлю, кое-кто товар увез, остальные только собирались это сделать.

Сейчас обычно торгуют с семи утра до трех часов дня, а то и до двух — зависит от выходных и праздников. А сегодня, как-никак, суббота, день рабочий.

Минут десять я побродил по пустеющим рядам. Разве что заметил тройку пацанов-малолеток, что-то бурно обсуждавших в неприметном углу. По виду — самые натуральные щипачи, делящие заработанное «нелегким трудом». Но хватать их за шиворот только по подозрению я не собирался. Да и толку будет немного.

Поэтому я отправился туда, где, по словам Руднева, должен был находиться нужный мне дом.

От базарной площади пошел довольно споро. Валенки шлепали по подмерзшей каше, короткий кожушок отлично согревал. Старался лишний раз не вертеть головой, выглядеть как местный. Благо в этом районе, что неподалеку от рынка, обывателей хватало.

Чем дальше я удалялся от базара, тем становилось тише. Я сверился по памяти: третья улица вправо. Потом еще немного пройти. Дом двухэтажный, резные наличники, зеленые ворота. Калитка сзади, выводящая на пустырь.

Снег поскрипывал под ногами, легкий ветерок тянул из-за Машука и гонял по дороге сухие ветки.

Наконец я увидел нужный дом — он выделялся даже в сгущающихся сумерках: большие окна с резными наличниками, зеленые ворота с облупившейся местами краской. На первый взгляд — дом как дом.

Я остановился шагах в трехстах от него, выбрав место для наблюдения. Отсюда меня срисовать были не должны. Да и откровенно пялиться на дом не стал — смотрел как бы боковым зрением.

Место варнаки выбрали с умом: и от базара недалеко, и в случае чего можно рвануть через пустырь.

Я уже собирался менять точку, как увидел, что к дому движутся двое. Первый — здоровый бугай, шел уверенными тяжелыми шагами, на плече торба чем-то набитая. Подле него держался сухой, жилистый живчик среднего роста, который постоянно озирался по сторонам.

«Хабар несут, — подумал я. — Сносят к концу дня, не иначе».

Калитка возле ворот перед их приходом тихо открылась, пропустила парочку и так же бесшумно закрылась. Ни скрипа, ни лязга.

Я еще минуту постоял, глядя на зеленые ворота, и поразмышлял. Сидеть тут, конечно, можно долго — толку с того мало. Нужная мне информация сама в руки не прыгнет, хоть до морковного заговенья наблюдай.

А выяснить, имеет ли Студеный отношение к пропаже Афанасьева, нужно быстро. Выходило одно: надо брать «языка».

Пока я прокручивал в голове варианты, во дворе интересующего меня дома поднялась какая-то возня. Потом зеленые ворота распахнулись, и на дорогу выкатился возок. Лошадка тащила его неспешным шагом.

На козлах сидел возница, а в самом возке устроился тот самый юркий, жилистый, что заходил раньше с бугаем.

Дорог тут немного, и я быстро понял, как они поедут. Выйдя из укрытия, посеменил по единственно удобному для них маршруту.

Возок уже скрипел шагах в тридцати у меня за спиной, а я шел спокойно пол левой стороне вдоль обочины, будто мне до транспорта того и дела нет. Не оборачивался.

Когда возок сократил расстояние до пяти шагов, я глянул через плечо и осмотрелся вокруг. Место было удачное: глухо, домов рядом нет, от ворот уже отъехали прилично. Коли орать начнут, конечно, слышно будет… но уж я постараюсь.

Работать надо было быстро и тихо. На кону стояла жизнь Афанасьева.

Возница, видно, решил меня обогнать. Возок чуть качнуло, лошадь прибавила шаг, и поравнялась со мной по правую руку.

Я сделал вид, что испугался, и отшатнулся, будто меня могли задеть. А сам в тот же миг развернулся и одним прыжком вскочил на козлы.

Возница успел только ахнуть и повернуть голову. Я коснулся его плеча — и отправил в свой сундук-хранилище. Он исчез, будто его здесь никогда и не бывало. Голову слегка повело, к горлу подкатил ком, но нужно было действовать дальше.

Лошадь тащила возок по инерции. Варнак, сидевший позади, дернулся и полез за пояс — там блеснуло что-то узкое, колюще-режущее.

В моей правой руке в тот же момент появился ремингтон, и я наставил ствол прямо ему в лицо.

— Лежать. Руки назад, — зло ощерился я. — Иначе за возницей следом пойдешь. Пасть не раскрывать.

Он, увидев, как из ниоткуда появился револьвер, на миг просто обмер. Похоже, привычный мир его треснул по швам: возница пропал, оружие появилось…

Думать я ему не дал — язык нужен был живой и еще вчера.

— Лежать, сказал, — спокойно повторил я. — Быстро.

Он медленно повернулся, стараясь не делать резких движений, стал разворачиваться. Чтобы не испытывать судьбу, я чуть наклонился и от души приложил рукояткой револьвера варнака по затылку.

Тот распластался на дне возка, а я, разворачиваясь, перехватил управление лошадью, пока нас не занесло в сугроб или яму.

Я потянул вожжи на себя аккуратно. Лошадка послушно сбавила ход, фыркнула и мотнула мордой. Возок покачивался, а я сосредоточился на дороге. Не хватало сейчас, чтобы кто-нибудь нагнал или, не дай Бог, остановил для проверки.

Из сундука я вытащил две старые овчинные шкуры, на которых еще недавно сидели другие варнаки, и, обернувшись, накинул их на бессознательное тело. Так хотя бы случайный прохожий с первого взгляда ничего лишнего не заметит.

Подъехав к перекрестку, я задумался, куда поворачивать. По прежним своим приключениям в Пятигорске помнил одно подходящее место для допроса неподалеку. Там, за небольшим пустырем, стоял старый то ли навес, то ли ветхий сарайчик.

Туда я и направил лошадку. Вожжи в руках, сам чуть приподнялся на козлах. Вел возок спокойно, будто еду по обычным делам.

Когда дощатые стены выросли рядом, я остановил лошадь за сараем. Отсюда с дороги нас почти не видно, а если и заметят возок, ничего особо подозрительного в этом нет. К тому же уже стемнело.

Я сбросил верхнюю овчину и глянул на варнака. Лежал тот мешком, не шевелился, рот чуть приоткрыт. Минут пять прошло, не больше, с тех пор как я его огрел.

Перевернул на живот, руки завел за спину и стянул веревкой. Потом стал шмонать. В сапоге оказалась заточка, а за поясом пусто. На досках возле ног увидел узкое лезвие ножа — видимо, его он и пытался достать, да не поспел.

Потом развернул его на спину и отвесил пару хлестких пощечин. Тот дернулся, застонал и открыл мутные глаза.

— Тихо, — сказал я. — Пасть пока не раскрывай.

Он попытался что-то сказать, но язык заплетался, глаза бегали по сторонам.