Атаман нахмурился еще сильнее.

— Шутишь?

— Да тут не до шуток, Степан Игнатьич. Правда говорю: думать надо.

— Ладно, — наконец выдохнул он. — Пора мне уже.

— Ты куда направишься?

— А я к Степану Михайловичу, — ответил я. — На постоялый двор.

— Опять у него остановиться собрался? — хмыкнул атаман.

— У него тихо, и хозяин он хороший. От добра, добра не ищут.

— Гляди в оба, Гриша, — только и сказал он.

Мы оседлали коней, вывели их на улицу. Когда до станицы добрались, разъехались каждый своей дорогой.

Я по пути собирал в голове услышанное от Никиты и пытался выстроить картину. По большому счету приходилось гадать на кофейной гуще. Но были ниточки, подергав за которые, можно было хоть что-то нужное вытащить.

Если предположить, что Афанасьев перешел дорогу, допустим, Рубанскому — по тому делу, когда Лагутин лишнего у графа в доме узнал, — то картина получалась неприятная. Эта особа сиятельная, по нашим предположениям, здесь как раз и занималась, кроме обычной своей деятельности, еще и темными делишками. А следующие вниз звенья — это Волк, ныне покойный Жирновский. И до всех их мне пока не добраться.

Но вот, например, Студеный, по словам Руднева, тоже работал на Волка — и шанс, что через него можно узнать имеет ли он отношение к делу, имелся.

— Ох, — вздохнул я, — выходит, задачка очень непростая, с кучей переменных.

На постоялый двор въехал уже, обдумав все это по второму кругу, и сразу увидел бородатую физиономию Степана Михайловича.

— Здорово дневали, хозяин! — окликнул я.

Глаза у него сначала прищурились, потом распахнулись шире.

— О-хо-хо! — протянул он. — Кто к нам пожаловал! Слава Богу, Гриша!

Он разогнул спину, потер больную ногу.

— Ну, иди-ка сюда, казачонок, — сказал уже теплее. — С Рождеством тебя Христовым! С прошедшим, правда, но лучше поздно, чем никогда.

— И тебя с праздником, Степан Михалыч, — ответил я.

— Что мы стоим на холоде? — продолжил он. — Давай, проходь. У меня сегодня, почитай, пусто. Купцы какие-то остановились, да с утра по Пятигорску мотаться уехали, еще не вернулись. Слово молвить не с кем.

— Во, повезло мне, — усмехнулся я, — а и ты, гляжу, гостям рад!

— Рад-рад, куда денусь, — буркнул он, но глаза улыбались. — Коня в конюшню поставим, Прошка присмотрит.

Из-за угла вынырнул знакомый парнишка — вытянулся, окреп чутка с осени. Схватил повод Звездочки, кивнул мне и повел ее к конюшне.

— Ну что, Григорий, — спросил Михалыч, когда мы двинулись к сеням. — С дороги небось оголодал?

— Есть такое, — признался я. — У тебя, чай, банька, случаем, не топлена?

Михалыч хитро прищурился.

— Во-во, — довольно протянул он. — Вчера ближе к ночи топили. Нынче быстро нагреется. Я сейчас прикажу — как раз поснедать успеешь.

— Добре, — улыбнулся я.

— Садись, — кивнул Михалыч на ближайшую лавку. — Сейчас борща наложу.

Я повесил бурку ближе к печи просушиться, поправил черкеску, а когда обернулся, на столе уже стояла большая миска борща, щедро сдобренного сметаной.

— Ну, Гриня, давай, лопай, — хмыкнул Михалыч, опускаясь напротив с кружкой чаю.

Первые пару ложек ушли почти на автомате. А в голове я продолжал крутить общую картину происходящего.

Получалось, если штабс-капитана живым взяли и увезли куда-то, то только с одной целью: допрашивать да вытянуть из него все, что знает, а потом избавиться от тела. А то, что разговорить при желании можно любого — я по своему прошлому времени насмотрелся. К тому же Андрей Палыч только недавно от ранения под Георгиевском оправился, и не факт, что до конца.

Получалось, медлить нельзя. И единственная для меня сейчас зацепка — это Студеный. Пятигорский «авторитет», как сказал бы я в своем прошлом мире. Волк вполне мог по команде сверху поручить ему или кому-то из его людей это нападение.

Я отодвинул пустую миску, вздохнул.

— Чего ты, Гриш, борщом недоволен? — буркнул Михалыч, приглядываясь.

— Да борщ у тебя как всегда замечательный, — усмехнулся я. — С товарищем боевым беда, вот и думаю, как помочь можно.

— Может, я чем смогу? — протянул он.

Я наклонился через стол, понизив голос:

— Степан Михалыч…

— Ась?

— Скажи, не знаешь ли ты, чай, такого «делового»… Студеного?

— Ох ты ж.… — выдохнул он. — С чего это ты про такое отребье спрашиваешь?

Я пожал плечами, стараясь выглядеть спокойно.

— Да вот выходит, что придется мне погуторить с этим варнаком, — спокойно ответил я. — Подумал: может, ты чего слыхал чего.

Он поставил кружку на стол, втянул воздух.

— Знать-то… — протянул он. — Как его не знать. Слухами земля полнится. У нас в Горячеводскую эти, как ты их назвал, «деловые», не суются — им тут по шапке сразу прилетит. А вот в Пятигорске… там, бывает, шалят.

Он нахмурился.

— Слыхал, что и купцы к нему захаживают. Может, товар краденый покупают, может, еще какие дела.

Он пристально уставился на меня.

— В ум не возьму, а тебе этот варнак на кой-сдался, Гриша?

Я выдержал его взгляд.

Врать смысла не было. Да и в прошлый раз, в деле с Лагутиным, он сильно выручил.

— Пропал Андрей Павлович, понимаешь, — тихо сказал я. — Я к нему на встречу приехал сюда. Через два дня она должна была случиться. И вот он со Ставрополя ехал и верстах в двадцати от Пятигорска напали на него с сопровождающими. Двоих положили, один вырвался в Пятигорск, а штабс-капитана так и не нашли. Ни живого, ни мертвого.

И чем дальше я это прокручивал, тем сильнее сходилось на Студеном. Мог он быть в том нападении замешан. А если так — должен знать, куда дели Афанасьева. Может, и подскажет, где его держат.

— Да ну тебя… — Михалыч перекрестился. — С ума сошел, что ли, Григорий? Ты один к этим варнакам идти собрался?

— Вот и спрашиваю, — спокойно ответил я. — С умом все надо сделать.

— А потом что?

Я поймал себя на том, что улыбаюсь недоброй, хищной улыбкой.

— А потом, Степан Михалыч, — произнес медленно, — потом у меня для него найдется несколько вопросов, — окончательно решил я для себя.

Надо было с чего-то начинать — и хорошо бы при этом не засветиться. Раньше мне уже удавалось не оставлять следов, по крайней мере явных. Догадки Афанасьева не в счет. Вот и теперь нужно было сработать максимально чисто.

Самое плохое — для этой работы у меня крайне мало времени. Все упиралось в штабс-капитана, который неведомо где находится. Сегодня уже 3 января, а нападение случилось утром 1-го. Выходит, даже если Андрей Палыч жив, он два дня может уже томиться супостатов. И что там с ним происходит — совершенно неизвестно. С каждым днем, а может быть, и часом, шанс вытащить его живым уменьшается.

— Как каша, Гриша? — спросил Степан Михалыч.

— Хороша, благодарствую!

Я наворачивал сдобренную маслом кашу. После бани, которую заботливо приготовил Михалыч, немного пришел в себя. По крайней мере смыл последствия не самого спокойного пути из Волынской в Пятигорск.

Я глянул на часы — стрелки показывали половину четвертого. Базар, где чаще всего можно было узнать последние новости и украдкой понаблюдать за жизнью криминальных низов, вот-вот закроется, а скорее всего уже не работает толком. Но и терять этот день никак нельзя.

— Михалыч, — отложил я ложку, — поделишься какой одежкой неприметной? Пройтись бы мне по Пятигорску надо, но никак не в казачьей справе. Так меня за версту обходить будут, думается.

— Это верно подмечено, — усмехнулся Михалыч. — В черкеске ты незаметно не пройдешь. А уж если свои пистоли нацепишь… — он хохотнул.

Михалыч отодвинул кружку, поднялся.

— Сиди, доедай. Сейчас гляну, что у меня из шмотья имеется. Уже наряжал тебя — и сейчас справим.

Я только доел кашу, допил чай, как Михалыч вернулся. В руках у него был сверток.