Я спиной прижался к ели, так чтобы контролировать как можно больше пространства.

— Ну давайте, твари… — выдохнул я.

Первый сделал шаг, пригнувшись к земле. Я видел, как пар идет у него из пасти, видел оскал клыков. Звуков он не издавал, уверенно сокращая дистанцию.

Прозвучал первый выстрел. Волка дернуло, он кувыркнулся в снегу, заскулил, судорожно дернул лапами и затих.

На мгновение стая замерла.

Справа бросился второй, не размышляя, и целил, похоже, не в меня, а в Машку.

— Ага, щас! — рявкнул я и чуть сдвинулся вправо.

Шашка просвистела понизу. Наука Феофановича не прошла даром: рубил по лапам и сухожилиям. Волк взвыл и кувыркнулся, попытался отползти, но выстрел в упор закончил его метания. Он дернулся в последний раз и обмяк.

Машка взвизгнула под платком.

— Тихо, Машка! — прошипел я, не глядя на нее. — Сиди тихо, тута я!

Стая взбеленилось. Нарастающий рык пошел со всех сторон разом. Я чувствовал, как круг сжимается. Они уже поняли, что добыча попалась с зубами, но это их не останавливало — ими двигали голод и инстинкт хищника.

Слева рывком, словно пружина, выскочила еще одна мохнатая тварь. Я успел только направить револьвер и выстрелить навскидку. Пуля, видать, зацепила того вскользь — он взвизгнул и исчез в темноте, хромая.

В эту секунду сзади метнулась еще одна тень. Я его не видел, только различил хруст снега и почувствовал движение воздуха, когда тот был уже в прыжке.

Резко развернул корпус, подставляя шашку. Лезвие полоснуло по морде. Волк ткнулся зубами в мой левый рукав. Но прокусить полушубок я ему не дал — ударил еще раз, уже по шее.

Удар получился что надо. Тварь рухнула в снег и захрипела.

Несмотря на мороз, по спине пот бежал ручьем, понял, что весь мокрый.

Оставшиеся держались в стороне. Вожак рычал глухо, но сам все еще не лез. Они крутились, как тени, решая — продолжать или уходить. Я понимал: если дать им время, снова кинутся, просто выберут момент.

Поднял револьвер и выстрелил в снег перед ногами вожака — не чтобы убить, а чтобы дать понять — в любой момент могу оборвать его волчью жизнь. Вожак дернулся и отступил на несколько шагов назад.

Стая это почувствовала. Один за другим звери стали пятиться в темноту, все еще рыча, но прежней уверенности в этом рыке не было.

Я стоял, не двигаясь, пока последние тени не растворились меж деревьев. Только когда все звуки от волков исчезли полностью, я опустил револьвер и наклонился к Машке, чувствуя, как меня потряхивает от всплеска адреналина.

— Все, — сказал я тихо. — Все, сестренка. Ушли твари.

Она откинула платок и вцепилась обеими руками мне в ногу.

— Страшно, Гриша… — всхлипывала она. — Они… вернутся…

— Не бойся, солнышко, — сказал я, прижимая ее крепче. — Я с тобой. В обиду не дам. Ты там о Хане заботилась?

Она вдруг вспомнила, что забыла про кокон, развернулась и охнула: тот лежал на боку.

— Ты как там, пернатый? — спросил я с улыбкой.

Он, конечно, ничего не ответил. Я поднял кокон и поставил его на снег. Напряжение спадало. То, что волки этой ночью решатся атаковать нас еще раз, маловероятно, по крайней мере, если мы останемся здесь. А вот если будем в движении — вполне могут. Отбиваться с ребенком на руках, да еще и в темноте, — затея так себе.

Я прислушался. Было тихо. Лес будто вымер. Только где-то очень далеко слышался удаляющийся волчий вой.

И все равно я понимал: если мы сейчас пойдем домой, по сугробам, в темноте — шанс, что стая снова пристроится следом, есть. Волки — твари упрямые и умные, ждать умеют.

А Машка продрогла вконец и дрожала, стуча зубами.

— Домой, Гриша… — прошептала она.

Я наклонился к ней, поднял на руки.

— Домой, — сказал я. — Но не сразу. Сейчас сначала отогреть тебя надо, а то захвораешь.

Долго не рассусоливал.

— Машка, стой здесь, — сказал я. — Держись за ствол и ни на шаг не отходи. Слышишь? Я рядом.

Она кивнула. На спор у нее сил уже не было. Я шагнул к убитым волкам. Совсем рядом их было трое. Четвертый где-то дальше — на него сейчас было плевать.

Я взял одного за задние лапы и потащил в сторону. Машка смотрела на это, широко раскрыв рот.

— Фу-у… — выдохнула она.

— Потерпи, — буркнул я.

Оттащил в темноту второго и третьего. Потом присел, будто валенки поправляю, и на снегу передо мной появилась палатка и печка. Увесистый сверток, колышки, растяжки.

Делал все так, чтобы Машка не видела, как вещи из ниоткуда появляются. Ребенок и так в шоке, ей новых чудес пока не нужно. Да и смотрела она больше на керосинку, на кокон Хана — проверяла, рядом ли я.

Палатку разложил прямо рядом с елью. Колышки ногой вдавил — ветра почти не было, выстоять должна.

— А это что? — сипло спросила Машка.

— Домик, — ответил я. — Маленький. Сейчас внутри будет тепло.

Она смотрела, как завороженная.

Я быстро собрал печку внутри и вывел трубу кверху в отверстие, обшитое войлоком. В палатку повесил вторую керосинку.

— Гриша… — Машка прошептала. — Это… как?

— Как-как… руками, — буркнул я. — Сиди, не мешай, солнышко. Скоро согреешься.

Она послушно села у входа на постеленную шкуру, прижала кокон с Ханом к груди. Я накидал в топку сухих щепок, что были в запасе. Высек искру на трут — огонек заплясал, принося первое тепло.

Печка загудела, можно было подбрасывать маленькие сухие полешки, которых у меня в загашнике хватало на несколько часов. Минут через пять — семь в палатке заметно потеплело.

Машка сидела, распахнув глаза, и глядела на шумящую от огня печку.

— Ого… — выдохнула она шепотом.

Я улыбнулся краем губ.

— Во-во. Видишь, какая красота.

Она глотнула узвара из фляги, которую Аленка мне сунула в дорогу, и протянула мне. Напиток еще был теплым — я его в сундуке держал.

— Пей еще, — вернул я девочке флягу.

И стоило в палатке по-настоящему прогреться, как у Машки начали закрываться глаза. Сначала боролась — часто моргала, но держалась. Потом начала носом клевать.

Я расстелил овчинную шкуру, что была у меня. Переодел Машку в сухую одежду, которую просил у Аленки. Ребенок не сопротивлялся, только посапывал от усталости.

Она уснула буквально через пару минут.

Сопела в две дырочки, чуть приоткрыв рот. На щеках появился слабый румянец. Я укрыл ее и выдохнул.

Хан в коконе пошевелился, тихо щелкнул клювом. Я открыл, и он сразу выбрался наружу. Будет «слушать» лес. У меня он эдакой сигнализацией работает: чует, если кто-то подбирается близко. И зверя чует, и человека.

Я сел у входа, положил шашку рядом и стал снаряжать барабан Ремингтона, глядя на печку.

К станице мы подходили уже утром. Машка висела у меня на руках, крепко обняв за шею. За ночь она хорошо прогрелась, поэтому дорогу переносила стойко. У меня же в голове снова и снова прокручивались картинки прошедшей ночи.

Она, слава Богу, прошла спокойно. Как только начало светать, я разбудил девочку и принялся собираться домой. Быстро свернул палатку, печку остудил, трубу разобрал. Все — в сундук.

Только следы на снегу и запах дымка еще держались. Да закоченевшие волчьи туши лежали рядом. Снимать с них шкуры даже мыслей не возникало.

К станице я шел уже спокойно, протаптывая лыжню. Хан взвился в небо, осматривая окрестности. Скоро он разглядел поисковый отряд, который, видать, отправился еще с рассветом.

Я, войдя в полет, глазами Хана разглядел Сидора и направился в их сторону. Перед тем как двигаться к ним, выстрелил в воздух из револьвера. Встретились с ними минут через двадцать.

Первым меня заметил Сидор. Сначала моргнул, будто не поверил.

— Гриша! — крикнул он и побежал навстречу.

Пронька за ним несся с улыбкой до ушей.

— Нашел⁈ — выдохнул Сидор, подбегая.

— Нашел, — коротко сказал я и чуть приподнял Машку, развернув к казакам.

Станичники загудели отрадно. Кто-то перекрестился, кто-то шумно выдохнул.