— Машенька! — Пронька наклонился ближе. — Ну ты и дуреха… ай-ай-ай…

Машка спрятала лицо у меня на груди и тихо буркнула:

— Я больше не буду…

Я наклонился к ее уху:

— Маш, — прошептал. — Про домик в лесу и про печку — никому. Это наш с тобой секрет. Поняла?

Она посмотрела серьезными глазенками на меня и кивнула.

— Не скажу, — шепнула. — Секрет.

— Вот и умница.

Сидор глянул, не поняв, о чем это мы, предложил взять Машу на руки, но та ни в какую меня отпускать не хотела.

И вот мы зашли в Волынскую.

— Нашли! Нашли Машку!

Казачата станичные рванули по улицам, разнося весть.

Еще не дойдя до наших ворот, я увидел несущуюся навстречу Аленку. Она бежала, платок слетел с головы и развевался на ветру, волосы растрепались.

— Ма-ша-а! Машенька!

Я только успел опустить девчонку на снег, как Аленка влетела в нее и крепко обняла, будто боялась, что та снова исчезнет. Машка сначала пискнула, а потом сама вцепилась в мать — и зарыдала. Не от страха уже, а от облегчения. Аленка тоже всхлипывала, целовала Маше лоб, щеки, нос — куда могла дотянуться.

— Жива… жива… Господи… — только и повторяла.

Чуть поодаль увидел деда и шагнул к нему. Он крепко обнял меня. Силой Господь его не обидел, и, несмотря на возраст, в руках у старика она все еще была.

— Благодарствую, внучек, — сухо сказал он. — Хвала Господу Богу, что живые вернулись.

Этих слов мне было достаточно.

Я видел эмоции и облегчение, что он пережил. И понимал: повернись все по-другому — для Игната Ерофеевича это был бы удар, может, и добивающий.

Подскочил Аслан, хлопнул меня по спине и обнял Аленку с Машкой. Как потом узнал, он всю ночь со станичниками в поиске пропадал, а один отряд еще до сих пор не вернулся.

— Я замерзла… — сказала Машка.

— Сейчас согреем. Пойдем домой, — глухо ответил Аслан и взглянул на меня. — Баня готова, Гриша, как ты и просил.

Дед, отстранившись, оглядел меня со всех сторон, проверяя, цел ли я сам.

— Молодец, Гриша, — сказал тихо.

Аленка уже тянула Машку в дом. Станичники, собравшиеся посмотреть на встречу, стали расходиться, по дороге обсуждая увиденное.

— В баню! — командовала сестра.

Машка послушно семенила за ней, держась за руку. Баню Аслан, как и обещал, справно протопил, и Аленка повела девочку греться.

Мы с дедом зашли в дом, дожидаясь их. Аслан поставил на стол горячий чай в кружках и вчерашний круглик с мясом.

Скоро послышались шаги в сенях — Аленка вносила распаренную Машку.

— Ну, Гриша, — сказал Аслан, — айда и тебя пропарим.

И надо сказать, пропарил он меня знатно. Будто заново родился. Не перестаю всякий раз удивляться, как правильная баня действует на меня.

По факту — резко происходит смена температуры, что для организма стресс. Пот ручьями, вместе с ним уходит всякая дрянь. Сердце из-за температуры начинает работать усилено, кровь гоняет быстрее. Сосуды от пара привыкают расширяться, каждая клеточка организма повышает устойчивость перед гипоксией.

Горячий пар пробрал до костей, в голове прояснилось, даже недавно пострадавшая нога, которая на обратном пути о себе напомнила, перестала ныть.

Потом мы уселись обедать. На столе — щи, хлеб, каша, сало. Подкрепиться после таких приключений было самое время.

Когда перешли к чаю, я вспомнил, что немало всего привез из города для родных.

— Ну… — сказал я, отодвинул миску и ушел в свою комнату.

Там начал доставать подарки из сундука. Будто из переметных сумок, которые валялись в углу так же, как я их вчера впопыхах туда бросил.

Аленке подал яркий платок.

Деду положил на стол мешочек со специями и деревянную коробочку с хорошим табаком.

— Это чтоб еда на столе пресной не казалась, — улыбнулся я.

Дед хмыкнул, открыл коробочку, сунул туда нос и чихнул, засмеявшись.

Аслану я достал чехол с Шарпсом.

— Вот, — сказал я. — Хорошая штука. Как служба начнется — этой винтовке первой подругой твоей быть.

Аслан, который недавно только мечтал хоть раз пострелять из моего Шарпса, только глаза выпучил.

Взял чехол, аккуратно достал винтовку, смотрел так, будто слова застряли в горле.

— Благодарствую, Гриша, — только и выдавил, крепко обняв меня.

— Ты гляди, Аслан, — сказал я. — Скоро тренироваться будем. Пороху извести придется немерено, чтобы стрелять из этой красавицы толком научиться. Тут самая наука — суметь на пятьсот — семьсот шагов цель поражать. А то и на всю тысячу!

— На тысячу? А не брешешь ли, Гриша? — удивился дед.

— На тысячу, пожалуй, тяжеловато, — хмыкнул я, — но и пятьсот хватит. С таким умением в бою Аслан на вес золота будет. Но надо тянуться к большему!

Аслан, кажется, половину из моих слов и не услышал — все вертел винтовку в руках, улыбаясь до ушей. Машка уже клевала носом и спала в своей кровати, поэтому подарки для нее оставались дожидаться хозяйку.

— Ты гляди, Аслан! Эта винтовка у тебя личная будет. А когда в Войско вступишь, тебе уставное выдадут. Дак ты то сможешь для смотров али парадов использовать. Эту тебе ведь на смотре не зачтут, она не установленного образца.

— Понял, дедушка, — сказал Аслан.

— Вот еще, самоварчик да ложки, миски… Прибери, Аленка, — сказал я, ставя на стол часть трофеев, которые забрал из ухоронки Студеного. — Это, дед, трофеи, с бою взяты.

Старик лишь хмыкнул, улыбнувшись краешком губ, и принялся рассматривать серебряные ложки, поднос, а особенно его приглянулся самоварчик.

— Ладный какой, — крутил он в руках пузатый «кипятильник». — Такой, Гриша, и в поход брать сподручно.

— Вот и я, деда, также подумал. Прибрал. В хозяйстве пригодится.

— Верно баешь, — улыбнулся он.

Утром я проснулся словно обновленный. Баня свое дело сделала: сняла напряжение, усталость, добавила сил. На улице было теплее, чем вчера, Машка уже носилась по двору с маленькой лопатой, которую ей дед смастерил, снег чистила — хозяйничала.

Родные, видать, дали мне выспаться, сами хлопотали по хозяйству, дома никто не шумел. А это отлично, учитывая, что две прошлые ночи прошли в палатке, да последняя — вообще без сна.

После завтрака я решил проведать Колотовых.

Барахла нужно было тащить много. Не буду же я по дороге или у Пелагеи в доме из ниоткуда доставать вещи. Поэтому пару узлов приторочил к Звездочке и верхом отправился к вдове.

Когда подъехал, Пелагея чистила двор от снега. Щеки раскрасневшиеся, из-под платка торчат темные локоны.

— Гриша… — улыбнулась она.

— Доброго здравия, хозяюшка! — поприветствовал я вдову. — Вот решил проведать, давно не захаживал.

— И тебе поздорову, Григорий! — отозвалась она. — Малые мои вон до сих пор леденцы вспоминают, что ты подарил. Сеня так свой до сих пор хранит, — хохотнула она.

Я улыбнулся, и мы прошли в дом.

— Я, Пелагея Ильинична, не с пустыми руками, — сказал я. — Вот это тебе, в хозяйстве пригодится. Себе или детишкам одежду справишь.

Развернул узел и достал два отреза ткани, отложенных в ухоронке Студеного специально для Колотовых: один — теплая шерсть, второй — белый ситец.

— И вот еще, — добавил я. — Не новое, но в хорошем состоянии, в хозяйстве место найдешь.

Поставил на стол восемь мисок, четыре жестяные кружки и шесть ложек.

— Ой, батюшки, Гриша… — Пелагея рукой рот прикрыла. — Да как же так…

— Пелагея Ильинична, не начинай, — остановил я ее. — Я же тебе русским языком сказывал, что помогать стану. Чего опять охать-то? И впредь перестань.

— Коли смогу — завсегда помогу. В этом ничего дурного нет, хозяйка.

— Трофим твой за меня жизнь положил — и вовсе не случайно под пулю угодил. Значит, знал, что в беде деток его малых никто не бросит.

— А это я не покупал, а с бою взял. Так что все, по правде.

Пелагея вздохнула и перекрестилась.

— Вот еще, — положил я на стол пять рублей кредитными билетами. — На хозяйство. Держи. И отказываться, Пелагея Ильинична, не вздумай.