— Проснулся! — из двери высунулась голова Михалыча. — Ну-ка, подь за стол: харчи стынут, второй раз греть не стану, — хохотнул он.

Мы с Асланом направились в обеденный зал постоялого двора. Михалыч расстарался: на столе парила гречневая каша, миска с солониной, хлеб крупными ломтями, да кружки со сбитнем.

Я сел, и сразу живот заурчал. Машка вскарабкалась на лавку рядом, начала болтать ногами, а глазки так и бегают в предвкушении.

— Я на янмарку пойду! — заявила она, не дождавшись, пока Алёна сядет за стол.

— Пойдёшь, куда ж без тебя, — усмехнулся я и подвинул к ней миску с кашей. — Только сперва поешь. А то набегаешься — и хлопнешься без сил, коли голодной на праздник идти собралась.

— Не упаду! — гордо заявила она и тут же схватила ложку.

Михалыч, проходя мимо, хмыкнул:

— Ну, гляжу, нынче принарядились. Людей поглядеть и себя показать?

— А то! Ты сам-то идёшь? — спросил я, отпивая горячий пряный сбитень.

— Куда мне, — махнул он рукой. — У меня уж тут нынче своя ярмарка. Вон купцов сколько понаехало. Вечерять придут — так надо встретить по-людски!

— Это дело, — одобрил я такой предприимчивый подход Михалыча.

Доели быстро. Я поднялся первым:

— Так, коли кому переодеться надобно — бегите, и выходим!

Машка уже подпрыгивала от нетерпения:

— Мама, ну пошли уже! А то без нас начнут!

Скоро мы выходили из ворот постоялого двора. Алёнка повязала на голову нарядный платок, что Аслан ей недавно подарил. Выглядела она в своём наряде как настоящая казачка. Мы с Асланом — в вычищенных черкесках. Я при кинжале, а он без оружия — не стали гусей дразнить, всякое может быть. Если у меня бумага от генерал-губернатора имеется, то Аслан пока в Войске не числится, и коли кто прикопается — что вполне возможно — лучше лишних поводов не давать.

Машку тоже принарядили, и она, важная, гарцевала вприпрыжку, норовя рвануть вперёд.

— Алёнка, ты гляди за этой егозой, — сказал я. — Народу много будет, чтоб она не юркнула куда ненароком, а то потом хлопот не оберёмся. Ну и внимательно по сторонам смотрите, — я кивнул идущему рядом джигиту: — тебя это тоже касается, Аслан.

— Всяко может повернуться. И ежели кто к тебе докопается… уж прости, морда у тебя не рязанская, — усмехнулся я, — хоть тут и полным-полно таких. Но ты раньше времени не заводись и обязательно меня кликни. Урону чести твоей не будет, нам просто нужно, чтобы ты в замятню не влез, пока в Войско тебя не приняли. А то всё, что мы распланировали, порушить легко.

— Добре, Гриша, верно говоришь, — кивнул он.

— Поэтому горячность свою прибереги для врагов, а здесь, коль что, — старайся сдерживаться, и сначала головою думай, прежде чем в драку лезть.

Как мог, проинструктировал близких, дабы от беды уберечь. Народу они, по сути, почти не видывали столько, а в толпе случиться может всякое и всякие люди повстречаться.

Небо по-прежнему было чистое, от этого цвета вокруг казались особенно яркими. От Горячеводской до Пятигорска недалече, и по мере приближения к центральной площади настроение становилось всё праздничнее. Шума вокруг больше, как и людей, ожидающих веселья и развлечений.

Ярмарка — как река: течение в людской толпе не остановить, того и гляди вынесет на стремнину. Если своих не удержишь рядом, утащит, и потом замучаешься искать.

Шум голосов катился валом: смех, крики зазывал, ржание лошадей, бряцанье железа, лай собак, выкрики торгашей, где-то в стороне — музыка: кто-то мучил гармошку, кто-то ей подвывал.

Серый снег под ногами был вытоптан и перемешан с соломой, конскими яблоками. Лишь по углам, в непроходных местах, белели маленькие островки.

На Машку было весело смотреть — она, словно напружиненная, металась взглядом по сторонам, стараясь в каждую щель засунуть любопытный нос. Алёнка держала её за руку, постоянно следя, хотя и самой всё вокруг было интересно.

— Не теряйся, егоза, мамки держись, — буркнул я.

Она пыталась периодически вырваться, но Алёна держала крепко.

— Я ж не маленькая! — возмутилась Машка.

— Потеряться проще простого, — ответил я. — Поэтому сама маму держи крепко.

Алёна улыбалась, глазами разглядывая толпу. В ярком платке выглядела замечательно — я заметил, как проходящие мимо украдкой смотрят на нашу красавицу. Аслан шёл рядом, тоже с любопытством осматривался, но при этом был собран.

Мы подошли к рядам на площади. По левой руке тянулись торговцы тканями: сукно, ситцы, платки такие яркие, что глаза разбегаются. Купцы размахивали отрезами, как флагами, и кричали:

— Подходи, хозяйка! Гляди, какой товар! За копейку не отдам — рубль подавай!

По правой — другие, с железом: ножи, подковы, замки, медные котлы, кованые изделия. Пахло железной стружкой, маслом и дымом от небольшой походной кузницы, которую развернули неподалёку — что там именно куют, не ведаю, но, видать, чего придумали.

Ещё ряды — с разной снедью: мешки муки, мочёные яблоки, орехи, сушёные груши и изюм, бочонки с мёдом, баранки на верёвке — развешены, словно ожерелья. Запахи щекотали нос: сладкое, кислое, жареное, пареное, пряное — всё разом, и не разберёшь, откуда что тянет.

А вон — неподалёку балаганы. Где балаганы — там веселье. И там же беда, если кому неймётся.

— Гриша, гляди! — Машка дёрнула меня за рукав. — Там мишка!

Я повернул голову — и правда. У одного балагана стоял мужик с цепью, а на ней — косолапый. Немолодой уже, по морде видно. Глаза умные и усталые. Переступал лапами вяло, будто не плясать, а прикорнуть под лавкой ему хотелось.

— Маш, гляди у меня, медведя трогать нельзя, — сказал я серьёзно.

— А почему?

— Потому что у него лапа больше твоей головы, — ответил Аслан, даже не улыбнувшись. — Он тебя как хлопнет по попе — полетишь, Машенька, аж до Волынской.

Машка на миг задумалась, потом кивнула:

— Тогда не буду. А пряника-то хоть можно?

Вот за что люблю детей: быстро переходят к делу.

Я купил Машке пряник с лошадкой, Алёне — стакан горячего сбитня, а себе… пару минут спокойствия.

Сбитень пах мёдом и травами, обжигал ладони через глиняную кружку. Алёна отпила, протянула мне попробовать и тихо выдохнула:

— Хорош…

Мы пошли дальше.

У одного ряда мужики мерялись силой: гири поднимали, кто-то, матерясь, тяжеленные железяки клял, кто-то молча тужился — жилы на шее вздувались. Народ вокруг шумел, похоже, даже медяки на победу ставили.

У другого края была борьба: двое хватали друг друга за кушаки, крутили, пытались опрокинуть на вытоптанную землю. Толпа то ахала, то ржала, то азартно орала.

— Хочешь? — спросил я у Аслана.

Он шевельнул плечом, будто стряхнул что-то невидимое:

— Не… — протянул и ухмыльнулся.

Алёна глянула на меня: «Даже не думай».

«Ладно», — ответил одним взглядом и махнул я рукой. Не всё же мне вперёд лезть.

Мы свернули туда, где торчал высокий столб — смазанный то ли маслом, то ли салом, гладкий, как стекло. На верхушке висел мешок, а зазывала орал так, будто без него ярмарка не состоится:

— Кто доберётся — тому платок шёлковый! Кто смелый, кто ловкий? Подходи, не робей!

Машка тут же подпрыгнула:

— Гриша, давай! Давай!

Ну а что — за дивный платок можно и попробовать. Да и повеселиться чутка, зря, что ли, сюда приехали.

— Добре, — сказал я, улыбнувшись. — Попробуем.

В черкеске лезть — только позориться. Я отошёл в сторонку, быстро скинул черкеску и бешмет, оставшись в рубахе да штанах, ремень ослабил, одежду с кинжалом сунул Аслану в руки:

— Держи. И за Машкой глядите.

Потёр ладони снегом, потом обтер о сухую ткань — чтобы хоть как-то цепляться. Подошёл к столбу, положил на него руки и понял: будет непросто.

— Щас сальце тебе спуск даст! — крикнули из толпы.

Я не отвечал. Вдохнул и полез. Не всей ладонью — пальцами, костяшками, короткими рывками. Колени и внутренняя сторона голени работали вместе с руками: прижал — подтянулся — снова прижал. Главное — не лечь телом на столб, а то поедешь вниз, будто по льду.