Я подошёл и встал. Ждать пришлось недолго.

Дверь открылась изнутри, бесшумно, мягко — либо петли стоили дороже моей квартиры, либо их смазывали каждое утро. Из проёма вышел парень. Высокий — выше меня на полголовы, может больше. Худой, но такой, который просто так сложен: длинные кости, узкие плечи, длинные пальцы. Лет двадцать пять, двадцать семь. Лицо молодое, гладкое, чисто выбритое. Глаза внимательные, учтивые, из тех, что смотрят на тебя и уже решили, кто ты, ещё до того, как ты открыл рот.

Костюм на нём сидел так, будто его шили на заказ, и, вероятнее всего, так и было. Тёмно-бордовый, глубокого винного оттенка — цвет Имперского банка. Пиджак приталенный, с высоким воротником-стойкой, застёгнутый на три пуговицы тёмного металла, каждая с мелкой гравировкой — что-то вроде герба или логотипа, я не разглядел. Лацканы узкие, с тонкой золотой окантовкой по краю. На левой стороне груди — вышитый символ, имперский двуглавый орёл, мелкий, аккуратный, золотой нитью. Рубашка под пиджаком белая, ворот стоячий, без галстука. Брюки в тон, зауженные, с идеальной стрелкой. Ботинки чёрные, лакированные, начищенные до блеска; в этом блеске можно было увидеть собственное отражение, если бы я захотел. Не хотел.

Весь его вид говорил одно: я часть системы, я знаю свою роль, и мне в этой роли комфортно. Молодой, собранный, выдрессированный. Имперский банк умел подбирать людей под свой интерьер.

— Господин Крайнов? — спросил он. Голос негромкий, отточенный. — Прошу, следуйте за мной.

Он развернулся и пошёл первым, не оглядываясь, зная, что я пойду следом. Уверенность в каждом шаге — привычка, выработанная сотнями таких проводок. Я для него был очередной клиент, следующий номер, новая ячейка. Ноль пятьдесят второй: проход, коридор, дверь, подпись, до свидания.

За дверью оказался коридор. Я ожидал продолжение парадного зала — мрамор, камеры, пространство. Получил другое. Узкий проход, низкий потолок, и я сразу ощутил, как сжалось пространство вокруг, как стены подступили ближе, как плечи автоматически подобрались. Ноги утонули в мягком ковре — шаги пропали, и эта внезапная глухота собственных движений была неприятной. Я перестал себя слышать, и от этого по загривку пробежал холодок.

Стены обшиты панелями того же тёмно-бордового дерева, что и дверь. Свет сверху, тёплый, приглушённый, бил в глаза мягко, но от него всё вокруг казалось плотным, густым — я чувствовал эту густоту лёгкими, словно дышал через ткань.

Камеры здесь тоже были — маленькие, чёрные, утопленные в панели. Я их нашёл сразу, спасибо прошлой службе. И от каждой найденной камеры между лопатками проходил короткий холодный укол.

Менеджер шёл молча. Ботинки его не скрипели, шаги по ковру были глухие, мягкие. Я шёл за ним и считал двери.

Первый коридор — ячейки шли плотно, одна за другой. Номера от сотого до трёхсотого. Двери небольшие, стандартные, металлические, с одной замочной скважиной каждая. Между ними расстояние — полшага, может меньше. Я прикинул размер: узкие коробки, на документы, на пачку денег, на конверт. Массовый сегмент. Для тех, кому нужно спрятать то, что помещается в обувную коробку, и заплатить за это минимальную абонентку.

Поворот. Второй коридор — и сразу стало заметно: двери пошли реже. Номера с трёхсот первого, но расстояние между ними выросло раза в три. Потолок поднялся, и я почувствовал, как расслабились плечи, как дыхание, зажатое в предыдущем коридоре, наконец отпустило.

Свет здесь был холоднее, и от этого перехода глаза на секунду сощурились, приспосабливаясь. Двери тяжелее, шире. У некоторых по два замка. Я посчитал по ходу — штук тридцать на весь коридор, до пятисотого номера. Большие ячейки. Для тех, у кого дело серьёзнее конверта — сюда влезет чемодан, может два. Пространство между дверями казалось пустым, гулким, как коридор в дорогой гостинице, где номеров мало, а цена за каждый начинается там, где у большинства людей заканчивается годовой доход.

Менеджер остановился у стены в конце коридора, и я, задумавшись, потеряв дистанцию, едва не впечатался ему в спину. Красиво бы вышло — барон сносит менеджера в банковском подвале.

Стена. Тупик. Никакой двери. Только металлическая панель, утопленная в камень, и рядом — кнопка вызова, маленькая, латунная, с потёртым ободком.

Лифт.

Менеджер нажал кнопку, и через несколько секунд внутри стены что-то сдвинулось — тяжело, с низким гулом, который я почувствовал стопами раньше, чем ушами. Створки разошлись. Кабина небольшая, на двоих-троих, обшитая тем же тёмно-бордовым деревом. Свет внутри тусклый, жёлтый, и от него мне на мгновение показалось, что мы заходим в шкатулку. Дорогую, полированную, с запахом дерева и металла, который забрался в нос и остался там.

Мы вошли. Менеджер приложил карту к панели внутри, и лифт пошёл вниз.

Тихо. Плавно. Но желудок сдвинулся, и уши заложило — мы опускались глубоко. Секунда, две, пять, семь. Лифт не спешил, двигался ровно, будто спуск рассчитан на то, чтобы ты успел подумать, куда едешь и зачем.

Я подумал. Под землю. Под фундамент. Под город. Туда, куда не забежишь с улицы и не вломишься с ноги. Мне почему-то вспомнилось, как в прошлой жизни я спускался в подвал прокуратуры за архивными делами. Там тоже был лифт, тоже тишина и тоже ощущение, что тебя закапывают заживо. Только там пахло мышами и сыростью, а здесь — деревом и деньгами.

Створки открылись, и в лицо дохнуло прохладой — сухой, каменной, давящей. В горле сразу осело, будто я вдохнул пыль, которой тысячу лет. Лёгкие приняли этот воздух неохотно, как чужой. Кожа на предплечьях покрылась мурашками, и я машинально сжал кулаки, прогоняя холод.

Коридор здесь был другим. Камень. Гладкий, серый, без панелей, без ковра. Шаги зазвучали — мои подошвы хлопали по полу, и эхо разносилось впереди, предупреждая о нашем приходе. Свет холодный, белый, от встроенных ламп, и от него глаза заслезились после тёплого полумрака лифта.

Двери пошли снова — четырёхзначные номера, массивные створки, по два замка на каждой. Расстояние между ними такое же, как во втором коридоре. Большие ячейки. Серьёзные. Для тех, у кого есть что прятать на годы.

Тысяча первый. Тысяча пятидесятый. Тысяча сотый. Тысяча двухсотый.

Интересно, сколько их тут. Сколько людей хранят здесь вещи, которые нельзя оставить дома, нельзя доверить семье, нельзя записать на бумаге. Ключи, печати, письма, деньги, компромат, улики, чужие тайны — целый подземный город секретов, упакованных в металлические коробки. А ключи от этих коробок лежат в карманах людей, которые ходят по улицам сверху, пьют кофе, улыбаются на камеру и делают вид, что у них всё нормально. Наверное, половина из них так же, как я, стояла перед этой тёткой за стеклом и доказывала, что имеет право открыть собственную коробку.

У отца была одна из этих коробок. Десять лет она ждала. Десять лет в ней лежало то, что он оставил, и никто не приходил, никто не открывал. Может, и я бы не пришёл, если бы не канцелярия с её «вскользь» упомянутой строчкой в завещании.

Ключи от дома — это первое, что приходило в голову. Логичное, простое, скучное. Всё формальное уже сделано через канцелярию — собственность, земля, деньги на счёт. Ячейка — это то, что нельзя передать через формальности. Физическое. То, что нужно вложить рукой и достать рукой. Печати рода, может. Какие-нибудь бумаги, которые не проходят через официальные каналы. Или записка. Или что-нибудь, чего я вообще не жду и о чём буду жалеть, что узнал.

Менеджер остановился.

— Ваша ячейка, — сказал он и показал рукой на дверь справа.

Номер на двери: тысяча двести сорок семь.

Дверь тяжёлая, металлическая. Менеджер достал из внутреннего кармана пиджака ключ — длинный, плоский, с зубцами, непохожий ни на один ключ, который я видел раньше. Вставил в замочную скважину, повернул. Что-то внутри двери щёлкнуло, глухо, коротко, как затвор. Дверь отошла с тихим выдохом сжатого воздуха.

— Прошу, — он сделал шаг в сторону, пропуская меня. — Ваша ячейка — тысяча двести сорок семь. Она на правой стене, третий ряд сверху. Ключ от ячейки должен быть у вас — тот, что выдали в канцелярии вместе с документами на наследство.