Это была работа профессионалов.

Именно это и выводило Демида из себя, то что появилась схема, которую он не может раскрыть с его связями и возможностями. Это стало для него личным вызовов, как как бывшего оперативника, так и для будущего императора теневой части империи.

Пришло сообщение от учителя.

«Мальчик мой, а что ж ты так переживаешь за этого парня? Он тебе что-то плохое сделал? Или, наоборот, хорошее?»

Демид посмотрел на экран и стиснул челюсть.

Ему не хотелось никому отвечать. Особенно сейчас. Но провоцировать учителя было плохой идеей. Не из страха — Демид не боялся его как человека. Он боялся его возможностей.

Учитель мог взорвать здание, в котором сейчас находится Демид, не выходя из тени. И он уже не раз находил взрывчатку буквально у себя под ногами. Учитель на то и был учителем. Не императором, но одним из ключевых игроков теневого рынка. Через него проходили схемы, которые ломали целые регионы.

И сейчас Демид шёл против него. Выдавливал наркобизнес княжны из Серпухова, заходил на территорию, где раньше был не хозяином. Учитель это видел. И позволял.

Потому что мальчику нужно было расти.

Демид усмехнулся.

Он давно не мальчик. И понимал, что только так заслуживают доверие. Этот конфликт тоже был частью плана. С княжной потом придётся разговаривать, договариваться, выстраивать новые правила.

Но сейчас всё это отходило на второй план.

Он ответил учителю.

«Может быть, вы поможете мне найти этого парня.»

Ответ пришёл быстро.

«Я знаю, где он.»

Пальцы Демида на мгновение замерли.

«И поверь, тебе пока не стоит туда лезть. Ты и сам можешь догадаться, где он находится.»

Пауза.

«Но начинаются игры. Такие, где на кону большие деньги и большие возможности. Миру иногда нужны такие события.»

Последняя строка была самой неприятной.

«Есть шанс, что этого парня ты больше не увидишь.»

Экран погас.

Демид откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул.

Если учитель сказал «игры» — значит, ставки уже сделаны.

Если он сказал «не стоит лезть» — значит, даже Демиду пока туда вход не гарантирован.

И это означало только одно.

Крайонов оказался не в центре чужой схемы.

Он стал её частью.

Сознание возвращалось медленно.

Без рывков, без паники. Сначала — тело. Оно ломило всё разом, будто меня долго держали в одном положении, а потом просто бросили. Мышцы тянуло, суставы ныли, в голове стоял глухой, плотный звон. Но почти сразу я понял главное — руки свободны.

Я не связан. Ни по рукам, ни по ногам.

Это знание пришло раньше, чем мысль. Руки лежали вдоль тела, и я чувствовал холод воздуха на коже, там, где раньше были верёвки. На глазах тоже ничего не было. Ни повязки, ни мешка. Просто темнота за закрытыми веками.

Именно поэтому я не стал открывать глаза.

Не сразу.

Первое правило, которое вбивают ещё на самых ранних этапах подготовки: никогда не показывай момент пробуждения. Сознание может вернуться раньше тела, тело — раньше сознания. И если ты выдашь этот момент, ты теряешь единственное преимущество, которое у тебя есть — неопределённость.

Я позволил себе только одно.

Медленно, неловко, как это делает человек во сне, я чуть повернулся на бок. Не резко. Не целенаправленно. С тем самым запоздалым движением, когда тело ещё «плывёт», а мышцы будто вспоминают, как им вообще работать.

Так переворачиваются спящие.

Это не вызывает подозрений.

Этому нас учили отдельно. Не как приёму, не как трюку — как состоянию. Спящий человек не двигается логично. Он не экономит усилия. Он не бережёт себя. Его движения выглядят бессмысленными, но естественными.

Именно это и нужно.

Я лежал, прислушиваясь не ушами — всем телом. Пол был холодный, твёрдый, не бетон, но и не дерево. Что-то среднее.

Помещение было наполнено запахом сырости но это уже точно был не подвал. Воздух слишком свежий. Сырой, но свежий. Не свойственный для подвала.

В такие моменты нельзя спешить.

При Федеральной Службе Безопасти и подготовки спец агентов этому уделяли много времени. Не на уровне «что делать», а на уровне что не делать. Не проверять сразу пространство. Не шевелиться резко. Не пытаться вспомнить всё и сразу. Мозг после отключения всегда врёт. Он дорисовывает угрозы, которых нет, и не замечает те, что есть.

Поэтому сначала — тело.

Я дал себе время. Секунды растянулись, но я не считал. Нас отучали считать. Потому что время в таких ситуациях всегда обманывает. Вместо этого — дыхание. Неровное, тяжёлое, как у человека, который ещё не проснулся до конца.

Подготовка к таким ситуациям всегда строилась странно.

Никто не учил «вырываться».

Никто не учил «драться».

Учили выживать в первые минуты. Когда тебя уже взяли. Когда ты уже проиграл момент. Когда всё, что у тебя есть — это возможность не стать проблемой сразу.

Если ты выглядишь опасным — тебя уберут.

Если ты выглядишь бесполезным — тебя уберут позже.

Нужно было выглядеть неудобным, но незначительным.

Я чувствовал, как кровь медленно возвращается к голове. Лёгкая пульсация в висках, но без тошноты. Значит, долго вниз головой меня не держали. Или держали аккуратно. Это тоже информация.

Газ, которым меня усыпили, ещё отдавался во рту горечью. Значит, он был не экстренный. Не боевой. Не тот, которым валят сразу. Меня хотели вырубить и контролировать моё пробуждение.

Я лежал, продолжая изображать сон, и понимал одну простую вещь:

если меня не убили сразу — значит, я зачем-то нужен.

А если я нужен — у меня есть время.

Пока они думают, что я ещё не проснулся.

Я начал прислушиваться к тому, что происходит вокруг.

Не сразу. Не ушами — телом. Тем, как воздух касается кожи, как он ложится в грудь при вдохе, как меняется вкус во рту. Привкус газа почти ушёл. Осталась лишь слабая горечь на языке, но уже без той плотной, химической тяжести, что была раньше.

Запах изменился.

Это всё ещё было сырое помещение, но уже не подвал. Не та затхлость, не тот глухой, стоячий воздух, который бывает там, где годами не открывают двери. Здесь воздух был холодный, тяжёлый, но живой. Он двигался. Медленно, почти незаметно, но двигался.

Меня перевезли. И это было сделано не наспех. И моя прошлая догадка, о том что им нужно было контролировать процесс моего пробуждения, полностью оправдывается.

Я лежал и продолжал слушать. Время не шло. Вернее, оно шло, но без ориентиров. Ни звуков шагов, ни дыхания рядом, ни шорохов. Комната была пустой. В этом я был уверен почти сразу.

Человек не может стоять неподвижно долго. Даже обученный. Даже охрана. Кто-то обязательно сместит вес, вдохнёт глубже, поправит стойку. Здесь — ничего. Абсолютная тишина, разбавленная только моим собственным дыханием и холодом пола под телом.

Бетон.

Холодный, ровный, без крошки, без песка. Значит, не заброшка. Значит, помещение используется. Или, по крайней мере, подготовлено.

Я несколько раз шевельнулся. Осторожно. Так, как шевелится спящий человек. Чуть согнул ногу. Перекатился плечом. Потом ещё раз, через паузу. Никакой реакции. Ни шагов, ни голосов.

Значит, либо меня действительно оставили одного, либо наблюдают дистанционно.

Ладно.

Пора.

Я дал себе ещё несколько секунд. Мышцы отзывались. Слабо, вязко, но уже без того ощущения ватной беспомощности. Если понадобится — смогу резко встать. Смогу сделать рывок. Не идеальный, не красивый, но достаточный, чтобы не быть просто мешком.

Если, конечно, не зайдут сразу с огнестрелом.

Но тут всё было просто. Если бы хотели — уже убили бы. Это одно из самых простых и самых часто забываемых правил. Люди с оружием не тянут время, если цель — смерть. Они не разговаривают. Не развязывают. Не оставляют лежать.

Значит, я им нужен.

А если нужен — значит, правила другие.

Я медленно открыл глаза.