Хорошо.

Значит, мне нужно заставить его защищаться, а не стрелять.

Я пошёл на сближение. Это не был бег по кругу — короткие рывки, чтобы его рука не успевала вести цель ровно. Два шага — пауза на полудолю, чтобы не улететь на скользком — ещё два.

Он метнулся взглядом, на секунду сбился и выпустил огонь уже не в корпус, а вниз, по ногам.

Почти угадал.

Я поджал шаг, поставил стопу иначе и ушёл, почувствовав жар по штанине. Как будто к ткани поднесли спичку и провели. Материал сразу отдал противным запахом, синтетикой и гарью. Ткань не загорелась, но я понял, что у меня есть счётчик повреждений даже на одежде.

Я сократил расстояние ещё. И увидел то, что мне было нужно.

Когда я приблизился, перед ним вспыхнул щит.

Огонь не висел вокруг него постоянно. Он вставал локально — там, куда я заходил. Как купол перед ударом. Как щит, который появляется по необходимости.

Умно.

И ограниченно.

Если бы он мог держать защиту по всему телу, он бы держал её и спокойно работал огнём с дистанции. Этот же экономил. Значит, ресурс, контроль или скорость не тянут общую оболочку.

Отлично. Это можно ломать.

Я сделал первый тест: удар ногой.

Не в голову, не красиво. В бедро. Плотный боковой, чтобы сбить опору, чтобы заставить его на мгновение потерять ровность.

Щит вспыхнул в точке удара. Жар прошёл через ткань и кожу. Больно. Терпимо. Это был ожог по площади, не прожог. Мои голень и бедро смогут выдержат больше, чем ладони. И главное — ноги мне не нужно «тонко» использовать. Мне нужно ими ломать.

Он отшатнулся, неуклюже, как человек, которого впервые ударили именно по ногам, а не по эго.

И тут он сделал первую ошибку.

Вместо того чтобы уйти назад и снова начать работать дальнобоем, он решил ответить ближним. Поднял руку, как будто хотел ткнуть огнём прямо в меня, в лицо. На ладони у него собрался жар, воздух перед пальцами дрогнул сильнее, будто там закипело.

Если он выплеснет это в упор, будет плохо. Может, не смертельно. Но боль срежет темп. А темп тут важнее гордости.

Я нырнул внутрь его движения. Ушёл под руку, корпусом в корпус, но без захвата. Я не хотел держать его руками. Я просто вклинился телом, перекрыв ему направление выброса.

И ударил ногой снова — по другой ноге, по опорной.

Щит вспыхнул там же, куда пришёл удар. И вот это было главным.

Он не держал два щита сразу. Он ставил туда, где ощущал контакт.

Значит, я могу перегрузить его выбором.

Третий вход я сделал уже не «просто удар». Я сделал комбинацию.

Сначала ложное движение ногой в бедро. Он купился — щит вспыхнул там.

И в ту же секунду я дал рукой. Один раз. Коротко. В челюсть.

Я рассчитывал на то, что он не успеет перебросить защиту.

Попал.

Кулак обжёг, будто я ударил по горячему железу. Не так, чтобы прожгло до мяса, но достаточно, чтобы пальцы сразу начали саднить. Зато челюсть у него сработала как у обычного человека. Голова дёрнулась, зубы клацнули. Он захлебнулся воздухом и упал на колено.

Я уже пошёл добивать — ногой в корпус, чтобы выключить дыхание, чтобы он не успел снова поднять руки.

И тут он резко, почти истерично, рванул магией.

Огонь ударил по площади. Волной.

По бетону пошёл жар, как по раскалённой плите. Серый пол на мгновение стал словно живым: воздух над ним дрожал, пыль поднялась и пошла в нос сухим, палёным привкусом. Я отскочил, и в этот момент увидел, как по моей штанине побежало пламя. Маленькое, злое, цепкое, как будто оно специально ищет, куда вцепиться.

Ткань схватилась.

Я хлопнул ладонью по бедру, сбивая огонь. Ладонь обожгло сразу же. Не критично, но резко, как удар током. Ещё хлопок, второй — пламя ушло, оставив тёмное пятно и боль, будто кожу под тканью натёрли наждаком.

Он уже стоял.

Вот это было неприятно.

Он упал не потому, что выключился. Он упал, потому что потерял равновесие. Пока я «экономил руки» и тушил ткань, он успел собрать себя обратно.

Он снова начал работать огнём. Шар — в корпус. Я ушёл, бетон под ногой скрипнул песчинкой, и я поймал себя на мысли, что на таком покрытии любая мелочь может стать падением. Шар — в ноги. Я ушёл, почувствовав жар по икре. Шар — в бок. Я не успел полностью уйти.

Огонь зацепил меня по рёбрам.

Боль пришла сразу. Быстро. Глухо. Как будто по коже провели раскалённой проволокой. Ожог был, чувствовался, но тело не выключило меня. Это было терпимо. Это было зло. Это было то, что потом долго вспоминается в душе, когда горячая вода попадает на кожу.

Я стиснул зубы и понял: тянуть нельзя. У нас пять минут. А он явно готов превратить бой в беготню, пока я не подставлюсь на ошибку или пока таймер не срежет нас обоих.

Мне нужен конец. Быстрый. Жёсткий. Рабочий.

Я снова пошёл на сближение, но уже с другой задачей. Я перестал пытаться «переиграть». Я стал давить.

Когда маг начинает паниковать, он стреляет чаще. Когда он стреляет чаще, он ошибается. Когда он ошибается, он остаётся без дистанции

Я вошёл резко, почти на грани. Дал ему ощущение, что сейчас будет контакт.

Он поставил щит.

Я сразу ушёл в сторону и ударил ногой с разворота — не в тело, а по руке.

Он не ожидал.

Щит вспыхнул не там. Опоздал.

Моя голень задела его предплечье, и рука дёрнулась в сторону. Он выругался сквозь зубы, а огненный шар ушёл мимо и ударил в бетон, оставив ещё одну отметину и россыпь искр.

Я сделал шаг — короткий, плотный. И снова удар ногой — теперь в корпус, в область печени.

Щит вспыхнул, но я снял удар на касательную и сразу дал второй. И третий.

Серия ногами.

Бедро. Корпус. Колено. Снова корпус. Ничего красивого. Никакой спортивной эстетики. Просто работа по точкам, которые ломают опору и сбивают дыхание. Я слышал, как у него меняется звук вдоха: сначала он пытается держаться ровно, потом воздух начинает рваться, коротко, как у человека, которого загнали.

Я держал руки ближе к себе. Ладони уже горели от первого удара и от того, как я тушил штанину. Если сейчас полезу руками в его щит, я сам себя выключу.

Он отступал, сбиваясь. И вот теперь я увидел на его лице то, чего не было раньше.

Страх.

Не паника с воплями. Страх рабочий — тот, который делает движения резкими и лишними. Он понял, что ближний бой для него — чужая территория. Парень понял, что щит не спасает от того, что его просто давят количеством контактов. Он не успевал распределять защиту туда, куда я бил. Противник угадывал на долю секунды позже.

Он попытался разорвать дистанцию. Сделал шаг назад, второй, попытался увести меня по дуге.

Я не дал.

Я поджал его шаг, не давая отойти в линию, заставил его пятиться по дуге, где ему неудобно разворачивать корпус для броска. И в этот момент он сделал то, что делают все «не ближники», когда им совсем плохо.

Он выставил руку, чтобы оттолкнуть. На ладони снова собрался огонь. Выброс в упор.

Я увидел это и ушёл внутрь, не давая ему развернуть кисть. Пробил ногой по опорной — по колену, чуть ниже, туда, где сустав уязвимее.

Он рухнул на бетон. Жёстко. Локоть ударился о пол, он зашипел, а огонь сорвался с его руки вверх, в пустоту, оставив над нами горячий, рваный след.

Он лежал, пытаясь подняться. Пальцы уже снова шевелились, в них дергался огонь. Слабый, рваный, но всё равно огонь.

Я не дал ему шанса.

Я подошёл ближе и ударил ногой по голове. Не в висок, не «на убийство», а на выключение. Тяжёлый, точный. Он дёрнулся, но не отключился полностью. Глаза ещё держали фокус, он пытался вдохнуть, пытался поднять ладонь.

Я поднял ногу снова.

И в этот момент голос ведущего врезался в бой, как лезвие.

— Господин Крайонов.

Я замер на долю секунды. Не потому, что мне хотелось слушать. Потому что любая остановка тут имеет смысл, и часто смертельный. Слова могут быть ловушкой. Могут быть приказом. Могут быть напоминанием о таймере.

— Уточнение правил, — сказал он ровно, как чиновник, который не чувствует крови. — Напомню о правилах раунда: на арене должен остаться один живой.