— Крис, ну прекрати! — пробормотала я, пытаясь высвободить руку. — И вообще, у меня не получится. Мне бы к врачу… да и…

Я запнулась, не желая произносить это вслух, но Крис закончила за меня:

— Да и ты, вроде как, под домашним арестом у своего этого… дяди?

Её тон был полон осуждения. Она смотрела на меня так, словно я только что заявила о своём желании вступить в монастырь.

— Ты серьёзно, Ева, сейчас? Домашний арест? — возмутилась она. — А что до врача… да днём раньше, днём позже – какая разница? Если в тебя уже что-то там залетело, то лишний день ничего не изменит.

Я попыталась оправдаться:

— Крис…

Но она меня перебила, взмахнув рукой:

— А что? Меньше надо позволять всяким Адамам трахать себя без защиты. Так, всё, решили – идём в бар. Или ты его домашняя собачка? Виляешь хвостиком и ждёшь, пока он разрешит тебе погулять?

Это задело. Я не была собачкой! Но злить Адама… не хотелось. Или хотелось? Он игнорировал меня вчера весь день после такого… восхитительного секса. Уехал, как будто ничего и не было.

Набравшись смелости, я схватила телефон и быстро напечатала сообщение Адаму:

«Сегодня немного задержусь с подругой. Жди вечером.»

Показав сообщение Крис, я натянуто улыбнулась:

— Готово! Отчиталась!

Но не успела я выдохнуть, как пришёл мгновенный ответ от Адама, словно он только и ждал, когда я нарушу его правила:

«Ева, я не разрешал тебе этого. И то, что между нами произошёл секс, не даёт тебе права делать всё, что вздумается. Сразу после занятий ты поедешь с моим водителем, как послушная девочка. Иначе – пеняй на себя!»

Волна раздражения и ярости окатила меня с головы до ног. Как он смеет? Послушная девочка? Да он меня совсем ни во что не ставит!

Я подняла глаза на Крис, в которых, я уверена, плясали бешеные искры, и, сверкнув улыбкой, заявила:

— Оторвёмся сегодня по полной!

Прошли мучительные сутки с того рокового момента, как я познал Еву. Сутки, наполненные стыдом, самобичеванием и безумным желанием повторить этот грех. Словно одержимый, я бежал от неё, от себя, от последствий нашей общей слабости. Зарылся в работу, с головой погрузился в дела, разрывался между встречами и звонками, лишь бы не дать себе времени на размышления, на то, чтобы осознать, что я натворил. Вечером, будто загнанный зверь, искал забытья в своих клубах, в оглушительной музыке и мимолётных улыбках случайных знакомых. Но ничто не помогало. Образ Евы преследовал меня, терзал мою душу, как заноза, которую невозможно вытащить.

Уехать, исчезнуть из её жизни, казалось единственным выходом. Я наивно полагал, что расстояние поможет мне справиться с этим безумием, что если я не буду видеть её, не буду чувствовать её близость, то смогу вернуться к своей прежней, упорядоченной жизни. Но это была ложь, жестокий самообман. В каждом лице я видел её черты, в каждом звуке слышал её голос. Эта чертовка завладела моими мыслями, подчинила себе мою волю.

Самым страшным было осознание того, что я – эгоист. Настоящий, беспросветный эгоист. В погоне за мимолётным удовольствием я подверг её опасности. Риск беременности… Эта мысль ледяным кинжалом вонзилась в моё сердце. Она – дитя, всего восемнадцать лет. Юная, наивная, как оказалось, чистая… А я, тридцатидвухлетний мужчина, воспользовался её незрелостью, её влечением ко мне.

Четырнадцать лет разницы, племянница… Хоть и не полнокровная, но всё же. Звучит, как жалкая попытка оправдаться, как трусливое бегство от ответственности.

И всё же, я не мог отделаться от мысли, что она сама на меня набросилась, сама желала этой близости. Её руки, её губы, её горячее дыхание… Всё говорило о том, что она хотела меня так же сильно, как и я её. Но разве это оправдание? Разве это снимает с меня ответственность?

Я – взрослый мужчина, я должен был остановить это безумие. Я должен был проявить благоразумие, защитить её от последствий нашей общей слабости. Но я поддался искушению, позволил себе забыться в её объятиях. И что мне теперь делать с этим грузом вины, с этим обжигающим стыдом? Как смотреть ей в глаза? Как жить дальше, зная, что я, возможно, разрушил её жизнь?

И снова этот мерзкий, шепчущий голос внутри меня не умолкал:

«Ты же теперь будешь трахать её, как одержимый. Разве ты не лишил её девственности, и потом не делал это снова и снова? Сколько раз это было? Три, четыре? Может пять? Ты уверен, что теперь ты слезешь с этой девушки, тем более, когда она призналась тебе в любви? Можно сказать, ты нашёл себе самое лучшее оправдание своей похоти… она любит, а ты… ненасытен, всё просто…»

Этот проклятый голос прав, я знаю это.

Я сжал стакан виски в руках до побелевших костяшек. Да, чёрт возьми, это правда. После того, как я познал Еву, после того, как поддался этому наваждению, меня, по сути, теперь было не остановить. Я жаждал её прикосновений, её запаха, её близости. Мне хотелось чувствовать её под собой снова и снова, учить её, познавать её, а это грёбанное осознание своей исключительности в её глазах просто опьяняло меня. Я – первый мужчина в её жизни, и все её неуклюжие попытки казаться развязной, шлюхой – всего лишь манипуляция, отчаянная попытка привлечь моё внимание. И она добилась своего. Разве это не развязывает мне руки, даже несмотря на все возможные последствия? Даже несмотря на возможную… беременность?

Детский лепет! Раньше я об этом даже не думал, мне было плевать, но если это случится? Если похоть пересилит благоразумие… что тогда? И, честно говоря, я понимаю, что мне, собственно, наплевать. Да, я, чёрт возьми, порочный, абсолютно неправильный, тёмный.

Если Ева забеременеет, я просто… приму это как данность, зная, что не буду считаться с её чувствами. Она станет моей… просто… потому что у неё не будет другого выхода. А я… смогу переложить ответственность на неё, обвинить её в том, что она не думала о последствиях, снять с себя всю вину, словно я тут совсем не при чём.

Осознание собственной гнилости выворачивает меня наизнанку, но что я могу поделать? Я, чёрт возьми, такой и есть. Я – воплощение порока, эгоизма, трусости. И чем дольше я живу с этим осознанием, тем отчётливее понимаю, что бежать бессмысленно. Я должен посмотреть правде в глаза, принять себя таким, какой есть, и попытаться найти выход из этого лабиринта, даже если выход этот будет лежать через ещё большую пропасть. Но как? Как мне не сломать её, не сломаться самому, не утонуть в этом болоте похоти и бесстыдства?

Раздался резкий щелчок открывающейся двери, и в кабинет ворвался Влад, как всегда, с ироничной ухмылкой, застывшей на лице. Его появление было подобно глотку свежего воздуха в этом спёртом пространстве моего кошмара.

— Ну и что ты тут с самого утра делаешь, Адам? Неужели так рвался на работу? Или решил доказать миру, что ты трудоголик года?

Я откинулся на спинку кресла, наблюдая, как Влад подходит к бару, достаёт стакан и щедро плещет себе виски. Он плюхнулся в кресло напротив меня, с тем же насмешливым выражением на лице.

— Со вчерашнего дня тут сижу, разбираю отчёты, — процедил я сквозь зубы. — Дел по горло.

Влад расхохотался, откинув голову назад.

— Да ладно тебе! Неужели ты всё ещё бежишь от своей Евы? Я думал, ты у нас парень посмелее… Да и вообще…

Он прищурился, подавшись вперёд, и в его глазах мелькнул отблеск нескрываемого любопытства.

— После той встречи с этими криминальными ублюдками ты с ней засел тут… на много часов, я даже не помню на сколько… неужели вы…?

Он не закончил фразу, но мне и не нужно было. Влад не осуждал меня за это безумное, порочное желание, которое я испытывал к Еве, но его любопытство было неиссякаемым.

Я вздохнул, устало потирая переносицу.

— Если ты хочешь знать, трахался ли я с ней? Да, чёрт возьми, трахался… много раз…

Влад кинул взгляд на мусорное ведро, словно в надежде найти там хоть какое-то подтверждение моим словам. Там, разумеется, ничего не было. С Евой всё получилось спонтанно, необузданно, по-животному.