Эти слова звучат не как напутствие, а как грозное предупреждение.

Спускаюсь вниз, когда всё уже готово. На мне простое платье глубокого изумрудного оттенка. Ничего кричащего. Но я знаю, что оно подчёркивает цвет моих глаз. Знаю, что делаю это для него.

Отец уже в гостиной, наливает себе виски. Его лицо светится предвкушением. Мама восседает в своём кресле, словно ледяная королева на троне — совершенная и неприступная.

— А вот и наша красавица! — отец тянется обнять меня. — Марк скоро должен быть. Говорил, задержится ненадолго в офисе.

Как будто по мановению волшебной палочки, раздаётся звонок в дверь. Всё внутри меня сжимается.

Он входит. В тёмных брюках и тёмно-серой водолазке, которая делает его серые глаза ещё пронзительнее. Выглядит... по-домашнему. Это пугает больше, чем его обычная профессорская строгость.

— Простите за опоздание, — его голос обволакивает комнату, как тёплый бархат. Он пожимает руку отцу, учтиво кланяется маме. — Последние отчёты затянулись.

— Ерунда! — отец хлопает его по плечу. — Работа важнее. Проходи, располагайся. Как продвигается интеграция в коллектив?

Я наблюдаю, как он легко вливается в беседу. Отвечает на вопросы отца с лёгкой улыбкой, парирует колкие комментарии матери с холодной вежливостью. Он безупречен. Слишком безупречен, чтобы быть настоящим.

За столом я сижу напротив него. Каждый раз, когда я поднимаю глаза, я натыкаюсь на его взгляд. Он тёплый, заинтересованный. Но сегодня в глубине его зрачков плещется что-то новое — тревожная глубина, которой раньше не было.

— Алиса, кажется, делает успехи в экономике, — замечает отец, наполняя бокал Марка красным вином.

Марк поворачивает голову ко мне, и уголки его губ подрагивают.

— Ваша дочь обладает незаурядным умом. Упрямым, но острым.

— Это у неё семейное, — смеётся отец.

— Не сомневаюсь, — Марк отпивает глоток, его пальцы, длинные и уверенные, обхватывают ножку бокала, и я вспоминаю, как они лежали на моей руке тяжёлые и жгучие.

Жар разливается по щекам, поднимается к вискам. Чёрт, опять.

— Марк Ибрагимович, — голос матери разрезает воздух, как лезвие, — вы ведь из Иваново, если не ошибаюсь? Как вам наш питерский климат после родных краёв?

Казалось бы, невинный вопрос. Но в её устах он звучит как обвинение.

Марк не моргает.

— Климат... своеобразный. Но я ценю его строгость. Она дисциплинирует. В Иваново этого не было.

— Но ведь и ваш город знаменит, отчего вы его покинули? — не отступает мать, и её улыбка становится острой. — Вы поддерживаете связей с малой родиной?

Ловушка расставлена мастерски. Я замираю, наблюдая за ним.

Он делает небольшой глоток вина, прежде чем ответить.

— Родина — это не место, Марина Викторовна. Это часть души и воспоминания. А они, увы, имеют свойство блёкнуть со временем.

Он мастерски меняет тему, начинают говорить о новой выставке в Эрмитаже. Мама отступает, но я вижу в её глазах непоколебимую решимость.

После ужина отец предлагает пройти в кабинет.

— Алиса, составь нам компанию, — неожиданно говорит Марк. Его взгляд на мгновение задерживается на мне. — Покажешь мне вашу семейную библиотеку, про которую ты упоминала на прошлом занятии.

Неправда. Мы ничего подобного не обсуждали. Но в его взгляде я читаю скрытый призыв: «Играй».

— Конечно, — поднимаюсь я, чувствуя, как мамин взгляд впивается мне в спину.

В кабинете отец разливает коньяк. Марк подходит к книжным полкам, делая вид, что изучает корешки. Я стою рядом, и пространство между нами наполняется густым, почти осязаемым напряжением.

— Впечатляющая библиотека, — замечает он.

— Стараюсь, — отец устраивается в кресле с довольным видом. — Знаешь, Марк, я рад, что ты с нами. Ты приносишь в компанию свежие идеи. Новую энергию. Раскрываешь то, что было незаметным и невостребованным.

Замечаю, как пальцы Марка на бокале сжимаются чуть сильнее. Почти невидимое движение. Но я его снова уловила.

— Я ценю оказанное доверие, Александр Николаевич, — его голос ровный, но в нём проскальзывает какая-то новая нота, почти... тяжесть?

Нет, это просто игра воображения. Наверное устала, вот и кажется всякое.

Когда Вольнов, наконец, уходит, он пожимает мне руку на прощание. Его пальцы смыкаются вокруг моих на мгновение дольше, чем нужно.

— До нашей следующей встречи, Алиса, — говорит он, и в его глазах я вижу то же смятение, что разрывает меня изнутри.

Когда дверь закрывается, я поднимаюсь к себе в комнату, прислоняюсь спиной к холодной древесине и закрываю глаза. Сердце колотится в груди, как пойманная птица.

Он лжёт. Я это знаю. Чувствую каждой частичкой своего существа. Но когда он смотрит на меня так — с этой смесью вызова и какой-то необъяснимой нежности, — мне хочется верить. Верить в ту правду, что прячется где-то в глубине его взгляда.

Стою, прислонившись к двери, пытаясь унять дрожь в коленях. Вдруг дверь резко открывается, заставляя меня вздрогнуть и отпрянуть. В проёме стоит мама. Без звука, как призрак. Её лицо напряжённое, а глаза — два острых осколка льда.

Она входит, плотно закрывает за собой дверь и останавливается прямо передо мной. Её молчание громче любого крика.

— Что-то случилось? — шепчу я, чувствуя, как сердце замирает в груди.

Она медленно, почти болезненно проводит пальцем по моей щеке, всё ещё пылающей от смущения и волнения.

— Я не слепая, Алиса, — голос мамы тихий, но каждое слово падает, как камень. — Я вижу. Вижу, как ты на него смотришь. Вижу, как он смотрит на тебя.

Дыхание перехватывает. Я пытаюсь отвести взгляд, но холодные пальцы матери мягко, но неумолимо возвращают моё лицо к себе.

— Нет, смотри на меня, — приказывает она. — Смотри и слушай. Завязывай с этим. Прямо сейчас. Пока не стало поздно.

— Я... я не понимаю, о чём ты, — пытаюсь я солгать, но голос предательски дрожит.

— Не ври мне, — её глаза сужаются. — Ты вся горишь. Дрожишь. Я знаю эти признаки. Но он... — она делает паузу, и в её глазах мелькает тень чего-то, похожего на страх. — Он не для тебя. Он не из нашего мира. И у него свои цели. Ты для него — развлечение. Или пешка. Не более того.

— Ты его не знаешь! — вырывается у меня, и я сама удивляюсь этой вспышке защитного гнева.

— Я знаю таких, как он, — голос становится жёстким. — Самоучки из провинции, которые любыми средствами рвутся наверх. Они опасны, Алиса. Они не играют по нашим правилам. И ломают все, к чему прикасаются. Включая наивных девочек, которые принимают расчётливую любезность за искренний интерес.

Слова жгут, как раскалённое железо. Потому что где-то в глубине души я и сама этого боюсь.

— Папа ему доверяет, — слабо возражаю я.

— Твой папа видит в Марке гениального экономиста, который принесёт компании миллионы. А я вижу мужчину, который смотрит на мою дочь так, как не должен смотреть на неё преподаватель. И старший по положению сотрудник отца. Завязывай, Алиса. Ради себя самой. Пока я не вмешалась.

Она поворачивается и выходит из комнаты так же бесшумно, как и появилась, оставляя меня одну в оглушительной тишине.

Неделя пролетает в странном, тягучем напряжении, словно воздух сгустился перед сильной грозой. Каждый день приносит новые тревоги и сомнения. Вольнов появляется в университете лишь эпизодически, читает пару вводных лекций для старших курсов, но в остальное время растворяется в недрах офиса отца. Когда наши взгляды случайно пересекаются в коридорах, он лишь вежливо кивает, его лицо — непроницаемая маска профессионала. Но я успеваю поймать что-то ещё — мгновенную, быструю как вспышка искру, которая заставляет моё сердце бешено колотиться и тут же замирать от страха.

Карина, кажется, смирилась с моим упрямым нежеланием обсуждать Вольнова, но я постоянно ловлю на себе её оценивающие, слишком внимательные взгляды. Она чувствует перемену во мне, как животное чувствует изменение настроения своего хозяина. И эта её осведомлённость, это её лёгкое, беспечное «а Марк вчера сказал...» режут по живому. Почему он говорит с ней? Почему она может так свободно произносить его имя, когда для меня каждое «Марк Ибрагимович» — это целое признание, вырванное с корнем из самой глубины души?